Валерій Брюсовъ, и о поводу книги Maigron'а "Le Romantisme et les Moeurs" высказался о романтизмѣ. Вполнѣ понятно, что изслѣдователю не хочется по поводу новыхъ данныхъ повторять истины давно извѣстныя; но должно помнить, что умолчаніе заслугъ -- иногда злѣйшее изъ обвиненій. Валерій Брюсовъ оказался несправедливымъ къ романтизму.
Нельзя судить о красотѣ предмета по тѣни его. Нельзя измѣрять культурную цѣнность идеи но тому, какъ ее и е поняли люди, не могшіе ее вмѣстить. Мэгронъ говоритъ объ однихъ лишь подонкахъ романтизма, о людяхъ, искажавшихъ современную имъ культуру. Но этого не замѣтно въ отзывѣ Брюсова. Неужели ему книга Мэгрона представилась обвиненіемъ противъ романтизма? Между тѣмъ такъ ясно, что это -- обвиненіе лишь противъ извѣчнаго подсудимаго культуры, противъ ненавистнаго исказителя всѣхъ ликовъ красоты -- противъ Толпы! Пусть человѣчество -- море: его безплодная, мелкосуетная зыбь рветъ въ клочья отраженіе пресвѣтлаго Солнца...
Да, романтическое бѣснованіе французскаго обывателя въ 1830--48 гг. смѣшно и постыдно, но какая эпоха обошлась безъ позора своей толпы? Наше время, наше искусство,-- а Брюсовъ вождь,-- не имѣетъ ли подвальнаго кишенія своихъ отбросовъ? Брюсовъ самъ видѣлъ, сколько пигмеевъ запуталось во влекущихся складкахъ его мантіи, тогда какъ изысканное мастерство его менѣе всего даетъ возможность искаженія. Но кто обвинитъ даже Андрея Бѣлаго за смятенную аморфность его настоящихъ или возможныхъ подражателей снизу? Да что Андрей Бѣлый, этотъ въ худшихъ уклоненіяхъ своихъ столь подлинный художникъ! Самъ Леонидъ Андреевъ, такой пустой, такой жалкій, когда сравнишь его съ верхами творчества, становится "простительнымъ", когда подумаешь о всемъ хвостѣ его поклонниковъ.
Книга Мэгрона -- цѣнный вкладъ въ обвинительный актъ вѣковъ къ Толпѣ. Романтизмъ же остается эпохой неслыханнаго дотолѣ углубленія духовной жизни человѣка; безъ достиженій этой эпохи невозможны ни современная религіозная мысль, ни наше пониманіе природы, ни наше возсозданіе минувшихъ культуръ, ни цѣнность цѣнностей -- Женщина, какою лишь теперь ее мы любимъ... {Наши возсозданія минувшихъ эпохъ гораздо больше опираются на отношеніе Романтизма къ средневѣковью, чѣмъ на отношеніе Возрожденья къ древности.}
Докладъ Вячеслава Иванова "Достоевскій и романъ-трагедія" (Русская Мысль, май -- іюнь) такъ насыщенъ мыслью, что каждое предложеніе его есть какъ бы заглавіе отдѣльной главы въ какой то ненаписанной книгѣ... Хочется, поэтому, видѣть въ этомъ докладѣ, прежде всего, обѣщаніе написать такую книгу -- большое изслѣдованіе о Достоевскомъ. Слишкомъ ясно, что есть стороны въ творчествѣ великаго созидателя Грядущей Руси, стороны громадныя и многоцѣнныя, которыхъ никто изъ современниковъ не въ силахъ выявить, кромѣ В. Иванова.
"Шевченко" -- К. И. Чуковскаго.
Есть сила синтеза у микроскопа и сила анализа у телескопа. Но примѣненіе парадоксальныхъ силъ являетъ методологическую опасность. Да и неизбежное стремленіе Чуковскаго, когда работаетъ онъ своимъ литературнымъ микроскопомъ, поставить цѣлаго писателя на опредѣленное фокусное разстояніе -- совершенно не считаясь со значительностью третьяго измѣренія у разсматриваемаго предмета -- тоже опасно. Эти пріемы и даютъ Чуковскому его блестящее своеобразіе; но любопытно было бы посмотрѣть, какъ обработалъ бы онъ Пушкина или Достоевскаго?-- Однако, я догадываюсь, что для такихъ упрощенно-глубокихъ поэтовъ, какъ Шевченко, все это весьма умѣстно. Сведя все творчество Шевченки къ одному простому моменту (въ двойственномъ проявленіи), Чуковскій мастерски пригналъ его въ фокусъ своего прибора и далъ яркій и жизненный образъ. {А въ почти непосредственно послѣ того написанномъ блестяще-одностороннемъ фельетонѣ о З. Гиппіусъ -- Чуковскій напрасно обидѣлъ большого художника ("Рѣчь" отъ 29 мая с. г.). Мы, простые люди, работающіе невооруженнымъ глазомъ, видимъ въ "знаменитой декаденткѣ" гораздо, неизмѣримо больше, чѣмъ Чуковскій съ его усовершенствованнымъ приборомъ, для котораго весь міръ не существуетъ, если онъ не въ фокусѣ.}
Превосходное, само въ себѣ, изслѣдованіе Валерія Брюсова о Децимѣ Магнѣ Авсоніи ("Великій Риторъ") еще болѣе значительно какъ звено въ цѣпи, которая силою жуткаго любопытства влечетъ насъ ко времени увяданія древней культуры. Отъ начально-свѣтлаго, заревого, хотя бы и зарей второго дня, Катулла до конечно-сумеречнаго Боэтія, какому изъ смѣнявшихся на путяхъ погибели поколѣній соотвѣтствуемъ мы, люди начавшагося XX вѣка? Въ какой мѣрѣ свершилась надъ нами судьба неизбѣжнаго умиранія? И многіе, вслѣдъ за Брюсовымъ, пойдутъ вопрошать вечеровые часы уже разъ бывшихъ увяданій...
"Аполлонъ", No 8, 1911