Мне кажется, что модернизм продолжил в этом случае формулу натурализма, изменив ее только модально. Скорбь осталась сложным состоянием духа с повышенной восприимчивостью и только взаимоотношение основного чувства с воспринимаемым после натуралистического стало символическим. К слову сказать, я усматриваю здесь частичное, но веское доказательство того, что модернизм не есть неоромантизм, как утверждают некоторые теоретики.
Тот самый поэтический материал, который накопляет Анна Ахматова в этом основном состоянии души, она и располагает потом в стихах по способу, который я выше определил как "японский".
Вся книжка производит впечатление того, что музыка называет органным пунктом. Звучит настойчиво все та же печаль, а внешние чувства нанизывают изменчивую вереницу ощущений. И если при несомненном однообразии своей лирической основы стихи Анны Ахматовой читаются с неослабным вниманием, то это происходит от острого своеобразия и богатства того, что я бы назвал "сопровождающим восприятием" ("сопровождающим" - обратно музыкальному пониманию). Средоточие внимания до того переносится на внешние впечатления, что когда она, начиная стихотворение - "Я говорю сейчас словами теми, что только раз рождаются в душе", потом только описывает комнату, то это кажется вполне естественным: описание комнаты и есть "те слова".
Самым ярким примером японского непосредственного сопоставления первого и второго плана я бы признал во всем сборнике прекрасное стихотворение "Память о солнце в сердце слабеет..." и особенно строфу: "Ива на небе пустом распластала веер сквозной. Может быть лучше, что я не стала вашей женой..." [Листы потеряла ива, но "пустою" кажется не ива, а небо... Любопытный пример "расширения" в восприятии поэта.] Эти внезапные переходы имеют разительную силу воздействия...
Очень редко Анна Ахматова изменяет основной своей схеме и в противопоставлении планов (в смысле японской живописи) заменяет личное свое настроение объективным афоризмом: "Любовь покоряет обманно напевом простым, неискусным. Еще так недавно-странно ты не был седым и грустным". (Чтобы не повторяться ниже, я тут же обращу внимание на удивительную формальную законченность этого случайного афоризма. Эти две строчки звучат, как наивные слова какого-то большого старого мастера.)
Восприятие ее иногда нравится своей затейливой вещественностью: "Высоко в небо облачко серело, как беличья расстеленная шкурка".
Анна Ахматова живет в небольшом, но запутанном лабиринте своих ощущений, изысканность которых не однообразна, ибо она умеет и совсем просто соединить свою тоску со свечой на окне дома, куда она больше не вернется, или с едва сквозящими во льду следами того, кто больше не придет [Читатель, который не заметит, какое острое воспоминание подлинной природы заключено в строчках как-то: "Птичьим голосом кличу любовь" и т. п., пусть на себя пеняет: не поэзия бедна, сам он слеп.]. Иногда она находит в себе такие жемчужины поэтической психологии: "Показалось, что много ступеней, а я знала, их только три..."
Но я хотел бы назвать два стихотворения, которые, как вехи, указывают на то, что из этого лабиринта есть выход в большие просторы... Во-первых: "Ты поверь, не змеиное острое жало...", где нежность чувства поднимается высоко над обычным ее пленительным, но узким эгоцентризмом. И еще: "Любовь покоряет обманно..." с красивым эскизом большой мужской трагической любви. Если применить к оценке лиризма Анны Ахматовой одно плодотворное учение Вячеслава Иванова (о котором я говорил в летописи "Аполлона" за 1911 г.), по которому всякое лирическое стихотворение являет либо двойственное, либо тройственное соединение тем, то окажется, что весь сборник ее, в котором непрестанно и неразрешенно сопоставляются внутренние переживания с внешними впечатлениями, представляет непрерывную диаду.
И вот мне кажется, что сила воздействия этих стихов основана на том парадоксальном обстоятельстве, что в указанной диаде преходящее, случайное, маленькое - личная жизнь, переживания, - дано как устойчивое, ровное, постоянное: печаль поэта. И наоборот, вечное, большое, неизменное - природа - дано как ряд отрывочных, причудливых впечатлений. В этом парадоксальном приеме скрытно заключается большая волнующая сила.
Вот я сказал о ней много слов, и кажется, что я очень ее расхвалил... Так ли это? Ведь похвала - прежде всего вопрос масштаба. И что еще такое есть похвала, когда был Данте, и был Пушкин? Но все же да будет дозволено склониться и над этим цветком, хотя бы над головой шумела дубрава большой поэзии...