I
Для январьской книжки "Русской Мысли" далъ Валерій Брюсовъ недавнее произведеніе свое: "Путникъ. Психодрама въ одномъ дѣйствіи". Дѣйствуютъ двое: Юлія, дочь лѣсника, и Путникъ, лицо безъ рѣчей. Собственно, -- длинный, въ двѣ съ половиной сотни стиховъ, монологъ, отраженный въ молчаніи собесѣдника.
Юлія ненастною ночью осталась дома одна въ привычно-жуткой обстановкѣ лѣсного уединенія; Путникъ стучится въ ворота. Она въ окно проситъ его идти дальше, къ мельнику, объясняетъ дорогу, говорить все, что можетъ сказать дѣвушка въ такомъ положеніи, говоритъ долго... Путникъ продолжаетъ стучаться въ ворота. Она боится, -- она колеблется, -- она его впускаетъ. Онъ -- какой-то молодой прохожій, промокшій, жалкій. Юлія принимаетъ кое-какія мѣры заботливости, разспрашиваетъ его; онъ отвѣчаетъ знаками, -- онъ, повидимому, нѣмой. Въ разспросахъ, въ неизмѣнно одностороннемъ разговорѣ, слегка намѣчается какая-то его личность... Нѣтъ, ѣсть онъ не хочетъ. Глубоко благодаренъ за уходъ -- цѣлуетъ руки. Онъ несчастенъ? Да, утвердительный знакъ. Откуда онъ, изъ города? Нѣтъ. Откуда же? Это тайна? Да, тайна. Все это -- вполнѣ обыденное происшествіе, если принять съ самаго начала нѣкоторую необычайность въ обстановки лѣсной сторожки, бурной ночи; Юлія -- вполнѣ обыкновенная дѣвушка; все, что говоритъ она, не выходить за предѣлы общихъ мѣстъ зауряднаго дѣвичьяго круга мыслей. И не ея достоинство, что она выражается Брюсовскимь пятистопнымъ ямбомъ, такъ по Брюсовски художественно. Незнакомецъ -- тоже весьма обыкновененъ; самая его таинственность не очень убѣдительна, это слѣдствіе невозможности для нѣмого объясниться, или отраженіе Юльинаго пустого дѣвичьяго романтизма. Читая, хочется разсмотрѣть, какъ и почему Брюсовъ такъ преднамѣренно простъ, до внесенія чертъ русскаго быта въ произведеніе, въ которомъ все же угадывается конечное сверхбытовое значеніе, -- простъ до явнаго уклона Юльиной рѣчи въ сторону невзысканной будничности выраженія. При постановкѣ на сценѣ, т. е. въ случаѣ произнесенія психодрамы вслухъ "съ декораціей", стукъ прохожаго въ началѣ, подъ вой вѣтра и шумъ дождя, еще можетъ быть хотя бы "стилизованъ подъ Матерлинка", но средняя часть, распросы Юліи, должна быть обыденна, какъ бытъ.
Затѣмъ происходитъ какая-то перемѣна. Въ комнатѣ мало-по-малу темнѣетъ, гаснетъ очагъ или лампа. Обстановка лѣсной сторожки растворяется въ наступающемъ мракѣ, превращается въ ту безразличную, отвлеченную декорацію, передъ которой театръ будущаго будетъ справлять свои мистеріи, передъ которой лицедѣйство становится священнослуженіемъ... Путникъ умолкаетъ вполнѣ, онъ прекращаетъ даже тѣ знаки, которыми зрительно участвовалъ въ діалогѣ. Онъ тоже мѣняется, -- онъ становится какимъ то выходцемъ изъ міра символовъ, міра, смѣнившаго и для современнаго поэта, какъ ens realior, Платоновъ міръ идей... Но онъ участвуетъ въ разговорѣ; его молчаніе дѣйственно насыщаетъ слова Юліи, -- подобно тому, какъ для умѣющаго видѣть, зеркало можетъ наполнить комнату таинственнымъ присутствіемъ своихъ отраженностей, или дверь раскрытая въ сосѣдній мракъ -- жуткимъ предчувствіемъ возможныхъ появленій.
А Юлія продолжаетъ говорить, всю волшебную перемѣну она ведетъ своею рѣчью. Она говоритъ свою мечту. Что нужды въ томъ, что начала она эту мечту съ какого то жалкаго романа, съ какой-то "Графини Судомойки", которую ей, дочери лѣсника, дала читать сосѣдняя барышня. Что нужды въ томъ, что мечта ея -- обычная бредня бѣдной дѣвушки о принцѣ, который принесеть ей внѣшнюю роскошь жизни... Ясно слышится въ этомъ вздорѣ великая міровая сущность дѣвичьей мечты, та обобщающая цѣнность, которая можетъ превратить всякую дѣвушку въ амфору тайны, которая заставляетъ поэта и жреца склониться до земли передъ каждой настоящей дѣвушкой, какъ бы ни было въ ней ясно безнадежное ничтожество будущей женщины... Но, волею поэта мечта Юліи идетъ по синей особенной дорогѣ. Она скоро возвысилась надъ романомъ -- источникомъ ея грезы. Она знаетъ, эта Брюсовская героиня, что у нея
... ноги
изящныя и мраморное тѣло,
и эротическій идеалъ ея не лишенъ картиннаго размаха:
Я ложа короля не постыдила бы
Немного дальше она достигаетъ бездонныхъ сущностей, ей на мгновеніе открывается тайна самоотрицающейся чистоты, одинъ изъ двухъ мрачныхъ Ликовъ Дѣвства, -- Ужасъ отреченія, l'horreur d'être vierge, o которой говоритъ Stéphane Mallarmé: