Ты -- тотъ, кого я ожидала долго!
Ты -- тотъ, кого Господь назначилъ мнѣ! Самый пріемъ введенія здѣсь спондеевъ такъ простъ (достаточно хоть приблизительно представить себѣ естественный мелодическій рисунокъ этихъ двухъ стиховъ, положенныхъ на музыку), -- что причина ихъ дѣйствія угадывается въ какихъ-то болѣе широкихъ соотношеніяхъ. Дѣйствіе ихъ вытекаетъ изъ ритма предыдущихъ строкъ, но здѣсь сужденіе теряется въ совершенной невозможности разобраться, какъ вообще (я требую формулы, закона!) ритмическая сила данной строчки вытекаетъ изъ предыдущаго. Въ настоящемъ случаѣ, вѣроятно, вліяетъ -- но какъ вліяетъ? -- то, что непосредственно предшествующій стихъ -- чистый ямбъ, а еще на строчку выше мы слышали ритмическій хаосъ словъ: "Онъ! Страшно! Отвѣчай"... (это -- ямбъ?). Къ слову сказать, строки "Ты -- тотъ, кого". "Онъ! Страшно! Отвѣчай", обѣ начинаются двумя ударными слогами съ препинаніемъ -- хотя и нѣсколько различнымъ -- посерединѣ, а между тѣмъ, какая разница! Очевидно, рѣшающее значеніе имѣетъ второе препинаніе, столь несходное въ обѣихъ строкахъ, но котораго въ самое мгновеніе воспріятія первой стопы мы еще не слышали. Подобные случаи ставятъ любопытнѣйшую задачу для экспериментальной психологіи -- опредѣлить, когда именно наше сознаніе дѣлаетъ ритмическую оцѣнку стопы: въ самое ли мгновеніе произнесенія ея или немного позже, -- по присоединеніи перваго впечатлѣнія отъ дальнѣйшихъ стопъ, которыя, въ свою очередь, полную оцѣнку свою получаютъ еще немного позже (этотъ вопросъ долженъ быть понятъ въ самомъ буквенномъ естественно-научномъ смыслѣ). {Сравнить, какъ всякая музыкальная гармонія опредѣляется въ воспріятіи слѣдующей, угаданной или неожиданной гармоніей.}
Воспріятіе стиха представляется тогда, какъ нѣкоторый средній разрѣзъ множества мгновенныхъ наслоеній. О, Муза, кто исчислитъ твой чары?
А какъ разобраться въ столь показательной для произведенія Брюсова логической ритмовкѣ отдѣльныхъ строкъ препинаніемъ? Какъ изслѣдовать хотя бы по отношенію къ этому одному большому вопросу, отношеніе "Путника" къ краеугольнымъ образцамъ, напримѣръ, къ Пушкинскому монологу Скупого Рыцаря?
IV
Мы изгнали изъ художественныхъ произведеній всякую нарочитую внѣхудожественную программность "всякую, идейную начинку", тенденцію и "направленство", мы изгнали "литературу" изъ живописи и "пyблициcтикy" изъ изящной словесности, мы хотимъ чистаго искусства, -- мы должны такъ же изгнать изъ художественной критики весь тотъ философскій, психологическій, соціологическій и физико-математическій балластъ, который еще недавно составлялъ ея главную прелесть и который единственнымъ своимъ оправданіемъ имѣлъ наличность соотвѣтствующаго балласта въ разбиравшихся художественныхъ произведеніяхъ. Методъ новой критики еще, кажется, не данъ; мы ждемъ его...
Но не отказались же поэты новыхъ дней въ погонѣ своей за чистой художественностью, -- а Брюсовъ воинъ, -- отъ цѣнностей мысли, религіознаго и нравственнаго чувства. Они лишь вмѣсто прежнихъ философскихъ тезъ (thosis) даютъ намъ таинственно пресуществленныя художественныя равноцѣнности. {Нужно ли напоминать о чудесномъ ученіи поэта-пророка Вячеслава Иванова?} Но прежнія, нѣсколько чуждыя искусства формулы -- какіе "міровые" вопросы разрѣшаетъ Брюсовъ въ "Путникѣ"? какъ относится Брюсовъ къ проблемѣ (sic!) дѣвства? -- Эти вопросы въ какой то новой плоскоcти, конечно, сохраняютъ все свое прежнее значеніе. Да, Брюсовь въ "Путникѣ" говоритъ о дѣвствѣ. {Иногда, приближаясь къ этому волшебному понятію, хотѣлось бы говорить лишь высокими и освященными словами. И я съ глубокимъ прискорбіемъ долженъ свидѣтельствовать о недостаточности языка нашего... Слово "дѣва" -- обезцвѣчено, "дѣвством" почти больно пользоваться, "дѣвица" -- обозначеніе для паспорта, "дѣвушка" -- прелестно для земли, но ничтожно для неба. "Дѣвственный" -- тяжелый терминъ, красивый лишь въ переносномъ своемъ примѣненіи; въ точномъ значеніи это -- анатомія и судебная медицина. "Дѣвичій" -- милое слово! -- обозначеніе принадлежности, узко адъективное, изъ котораго почти невозможно сдѣлать предиката. И зависть беретъ меня, когда я думаю о томъ, что для этого же вопроса имѣетъ другіе языки: чистую хрустальность французскаго, нѣжную ласку нѣмецкаго, дѣтскую прелесть англійскаго, важную точность латинскаго...} Онъ подходитъ къ нему съ опасной и головокружительной его стороны, -- онъ говоритъ объ увѣнчаніи дѣвства паденіемъ.
Неужели невинность дѣвушки пріобрѣтаетъ всю окончательную цѣнность свою лишь въ часъ самопопранія? Неужели въ самой сущности ея заключена неотвратимость жертвы? Неужели мы въ этой жестокой тріадѣ не можемъ остановиться на очарованіи тезы и нужно перешагнуть черезъ антитезу самоотрицанія, чтобы достигнуть... чего? гдѣ synthesis?
Только разъ осуществилось невозможное, только разъ уклонилась тріада и synthesis, въ мистической мглѣ нелѣной истины, дала громадный, какъ мірозданіе, образъ -- Приснодѣвы Маріи. Credo quia absurdum. Необходимо различать. Я говорю о "проблемѣ дѣвства", какъ таковой. Это не та synthesis которая въ другомъ великомъ дѣйствѣ боготворчества дала "Вѣчно-Женственное". Тамъ антитеза -- трагедія любви, ее пріемлемъ съ ликованіемъ провидѣнія -- ибо впереди свѣтъ. А здѣсь -- здѣсь черная тріада дѣйства. Есть два образа въ прошломъ. Одинъ -- христіанская дѣвственница, которая въ безумномъ отрицаніи антитезы черпаетъ силу экстаза, когда палачъ рветъ ея груди раскаленными клещами... Другой -- священная блудница вавилонскихъ храмовъ, которая за мѣдный грошъ въ казну богини отдастъ свою невинность презрѣнному чужестранцу. Въ отблескахъ этихъ просвѣтовъ безконечности растетъ передъ нами образъ Юліи. Что-то стихійное, какъ культъ Астарты, угадывается въ ея неосуществленномъ паденіи. Въ ея любви какъ бы отсутствуетъ любовникъ. Болѣе того -- въ ея паденіи отсутствуетъ любовь. Картина той ночи, которую она обѣщаетъ путнику, вполнѣ отвлеченна въ самой чувственности своей. Путникъ -- внѣшній предлогъ, почти -- обстановочный предметъ...
Съ самаго появленія своего онъ для Юліи только жалокъ. Она начинаетъ говорить ему "ты" въ мгновеніе жалости, граничащей съ презрѣніемъ. Таинственность его не поражаетъ даже ребячливой стороны ея романтизма. Тайна ей нравится; но отъ нея Юльина мысль не идетъ къ путнику, а возвращается къ романамъ, которые она читала: