Такіе стихи -- кладъ для сказа. Тотъ переломъ въ ходѣ психодрамы, о которомъ я упоминалъ и который раздѣляетъ ее на двѣ, столь несходныя, половины, ритмически отмѣченъ двумя характерными стихами, съ которыхъ Юлія начинаетъ свою "исповѣдь":
Роберъ, ты знаешь, очень я несчастна!
Всю жизнь свою я провела въ лѣсу.
Гладкіе, простые, съ элементарными цесурами стихи, какіе нужны въ риѳмованнымъ ямбахъ, -- сильно отличные отъ всего предыдущаго ряда вольныхъ, бѣлыхъ стиховъ. Общій методъ для послѣдовательной оцѣнки стиха въ отношеніи метрики, увы, еще не найденъ (онъ и не будетъ никогда найденъ, вопреки Андрею Бѣлому!). Мы можемъ только на удачу выхватывать нѣкоторые простѣйшіе случаи. Такъ, напримѣръ, появленіе принца въ мечтахъ Юліи дано, какъ законченная картина въ четырехъ строкахъ чистаго приблизительно ямба:
Что нѣкій принцъ придетъ въ мою страну,
И скажетъ мнѣ: тебя я въ цѣломъ мірѣ
Искалъ, и вотъ нашелъ, иди за мной
Въ роскошный мой дворецъ и будь царицей.
Здѣсь вспоминается догадка Андрея Бѣлаго о томъ, что аполлоническій чистый ямбъ выражаетъ (зрительный) образъ, на смѣну діонисійскому смѣшанному стиху безобразныхъ движеній духа. Или -- такова колдующая сила ритма, сила обратнаго дѣйствія отъ ритмическихъ количественныхъ отношеній, отъ слова къ мысли, что представленіе о принцѣ пріобрѣтаетъ для насъ свою образность потому именно, что онъ описанъ чистымъ ямбомъ? Можно ли это вполнѣ отрицать?
Но кто скажетъ, въ чемъ заключается могущество заклинательныхъ спондеевъ въ началѣ тѣхъ двухъ строкъ, чарами которыхъ Юлія превращаетъ путника въ принца своей сказки: