А существо темы требовало пересмотра не только идеи и психологии Достоевского, но раскрытия внутренней связи между его верованиями и характером русского народа. Теперь, после опыта 1917 года, у нас есть основание с уверенностью утверждать, что Достоевский был не славянофилом, а кем-то иным, чьи пророчества имеют особое значение.18

Примечательно, что Шатов после своего утверждения, что "единый народ "богоносец", это -- Русский народ", обращаясь к Ставрогину, вдруг "неистово завопил": "Неужели вы меня почи­таете за такого дурака, который уж и различить не умеет, что слово его в эту минуту или старая, дряхлая дребедень, перемоло­тая на всех московских славянофильских мельницах, или совер­шенно новое слово, последнее слово, единственное слово обнов­ления и воскресения?.."19

Это неистовое восклицание Шатова не случайно. И сам Достоевский не был одним из тех славянофилов, которые взяли всю свою концепцию национального мессианизма у тех же немцев, у того же Фихте.

Достоевский был сам по себе. И чрезвычайно существенно то, что он, несмотря на всю свою запальчивую полемику с россий­скими коммунистами-интернационалистами, всегда был, по сви­детельству H. H. Страхова, социалистом прежде всего. Но и без свидетельства этого близкого ему человека, из литературного наследства, оставленного Достоевским, можно прийти к заклю­чению, что проблема социализма занимала его ум решительно и неизменно.20 Но его социализм был Христов, а не антихристов.

Однако вернемся к нашим путеводительным маякам -- к биографии Достоевского.

Представьте себе вечер у петрашевцев. Несмотря на разнооб­разие настроений и взглядов тогдашних социалистов, увлекав­шихся Фурье, перед всеми с одинаковой остротою возникал вопрос о ближайшей преграде к осуществлению политических и социальных чаяний -- вопрос о крепостном праве. Представьте себе Федора Михайловича Достоевского. Ему двадцать семь лет. Он читает "Деревню" Пушкина. Читает он, по свидетельству очевидцев, как-то особенно -- с какой-то странной страстью, заражая слушателей своим волнением, скандируя стихи нарас­пев, мудро храня все особенности ритма. Представьте себе, как звучит этот голос непонятного товарищам фурьериста:

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца;

Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,