-- Я был в клубе, -- сказал мрачно Александр Петрович. -- Ничего не знаю о теософах... А ты разве ими интересуешься?
-- Что за вопрос! Ты сам знаешь. Только я больше гипнотизировать себя не позволю. Ты меня своим посвящением не соблазнишь, Алексей.
-- Опять Алексей! О ком ты говоришь, Анна! -- простонал Александр Петрович в каком-то суеверном ужасе.
У него дрожали колени и он опустился на пол перед Анною Николаевною, ловя ее руки.
-- Скажи мне все! Скажи мне правду, несчастная! -- умолял он. -- У тебя есть тайна... Открой мне ее, Анна!
-- Тайна! Тайнодействие! Розенкрейцерство это... У меня голова кружится... Но я хитрая. Я не проговорюсь.
Она засмеялась, встала и, обмахиваясь платочком, прошлась по комнате. Александру Петровичу казалось, что и у него в душе неблагополучно, что и он сходит с ума. Хитрую улыбку Анны Николаевны не так легко было вынести. Он чувствовал странное изнеможение. Он все еще стоял на коленях и не мог подняться.
-- Анна! Анна! -- бормотал он, подползая к ней и простирая руки. -- Чья дочь Танечка? Чья?
Но Анне Николаевне вдруг стало смешно.
-- На коленях! На коленях! -- смеялась она, задыхаясь и захлебываясь. -- Какой смешной! И ползет, и ползет... И руки! Что тебе надо? Да он меня щекотать хочет!