-- Куда тебя, Лука, несет! Сидел бы с нами. Андрей Иваныч гитару принес. Слышь, ты!
-- Надо их сиятельство уважить, -- отозвался тоже со смехом Лука, залезая в сани и перебирая вожжи руками в больших рукавицах.
Был седьмой час, когда они выехали на большак. Темное небо низко нависло над дорогою и снежными полями, широко раскинувшимися во все стороны. Стало холоднее. Ветер был неровный, порывистый. Сверху падали редкие крупные хлопья снега, а внизу курилась белая снежная пыль, закручиваясь иногда столбиками. Пегие лошаденки бежали бойко. Княгиня в вагоне не спала вовсе и теперь, когда сани понеслись по накатанной дороге, вдруг задремала, склонив голову на плечо князю. А князь не спал. Ему не нравилась спина ямщика, выбритый его затылок, пестрый кушак и было неприятно, что этот нетрезвый Лука время от времени посвистывает и напрасно дергает пристяжную.
Но скоро князь перестал думать об ямщике. В душе у князя было тревожно и смутно.
-- Надо забрать себя в руки, -- прошептал князь. -- Главное надо понять, что собственно случилось. Ах, как обидно, что болит голова.
И князь постарался припомнить то, что произошло в пятницу и в субботу. Но припомнить по порядку, что случилось прежде, и что потом, было не так легко.
Вспомнив, как он через Сандгрена приказал Паучинскому передать "ультиматум" Александру Петровичу, князь даже слегка застонал от стыда и душевной боли.
-- Как неосторожно и как грубо! -- думал он в отчаянии. -- Неужели нельзя было сделать это как-нибудь иначе!
И вдруг князь вспомнил, что вчера у него был Александр Петрович. Только сейчас он с совершенною ясностью понял, что Александр Петрович не мог у него быть, да и не был наверное и что это все было наваждение. А вместе с тем он несомненно был. Как же так?
-- И, главное, я не владел собою и он заметил, должно быть, что я его боюсь, -- подумал князь, не сознавая, что эта мысль как будто противоречит его уверенности, что появление Полянова было лишь бред и сон.