-- И не знаю, как сбились. Все была дорога и дорога, а теперь
и не поймешь что, -- говорил ямщик, обходя сани и тыкая кнутовищем в снег.
-- Как же быть? Ехать куда-нибудь надо, -- сказал князь, понимая, что теперь уже поздно, и боясь сказать об этом княгине, как и она боялась сказать ему о том же.
-- Как будто дымком потянуло. Айда, милые! -- крикнул вдруг ямщик, залезая в сани и трогая вожжи.
Лошади тоже, должно быть, почуяли жилье и побежали бодро, а пристяжная, сбившись, принялась, было, скакать, но ямщик, заметив, что дороги все-таки нет и дымом уже не пахнет, сердито вытянул ее кнутом, и она тотчас же угомонилась и пошла рысцою.
А метель разгулялась во всю. Ветер дул то справа, то слева, и так все заволокло кругом, что нельзя было понять, подымаются сани вверх или это кажется только, что впереди гора, а на самом деле никакой горы нет. Во всяком случае было ясно, что лошади бегут по целине. Они теперь то и дело спотыкались, не чувствуя под копытами дороги.
Снег засыпал сани. Князь время от времени сгребал его с пледа, которым были закутаны ноги княгини, но ему приходилось делать это все чаще и чаще, потому что снег шел не переставая.
Наконец, усталость овладела князем и он впал в какое то странное оцепенение. Он вовсе не спал, но едва ли и бодрствовал в то время. Он думал об одной только метели, забыв обо всем. Теперь он знал, что метель -- колдунья. Она живет за лесом в большой белой избе. У нее много дочерей. Сегодня она вышла из дому и ее девки увязались за нею -- все в белых рубахах, простоволосые. Это они закружились по полям, засыпали дорогу, замели следы, навеяли сугробы и пляшут теперь неистово, взявшись за руки. Князь видел, как мелькают их белые колени, как растрепались по ветру их длинные волосы. От этакой пляски может закружиться голова... Но им нипочем. Мать колдунья хохочет дико, радуясь развеселому хороводу. Из оврагов повыходили метельные скакунчики и, путаясь в белых своих балахонах, завертелись в колдовском хороводе. Увидев князя, вся эта нечисть с визгом и воем бросилась на него. Колдуньи и скакунчики бежали за санями, швыряя князю снег прямо в лицо. Это была метельная потеха. Сначала князь не мог разобрать во мгле, кто бросает ему в лицо горстями снежный прах, а потом, вглядевшись, стал различать этих расшалившихся чародеев и чародеек. У колдуний были такие же выпуклые голубые глаза, как у Аврориной. Это ясно видел князь, потому что они наклонялись к нему, смеясь. А старуха примостилась на запятках. Лица ее князь не видел. Он только чувствовал, как она дышит над его ухом.
Князь хотел перекреститься и не мог. Правая рука у него онемела и была как чужая. Он попробовал читать "Богородица Дева", как он читал в детстве, но едва только он произнес шепотом первый слова, поднялся вокруг оглушительный вой, колдунья сзади обхватила ему шею костлявыми руками, метельные скакунчики засвистели ему прямо в уши, а снеговые плясуньи, не стыдясь наготы, ринулись в такую бешеную пляску, что князь совсем потерял голову.
Но прошло наваждение, и вдруг все пропало. Остался только снег, бесконечный снег -- внизу, вверху, сбоку, Повсюду -- то падающий, то вздымающийся кверху, то крутящийся во мгле.