-- Однако, в Гельсингфорсе ты умела восхищаться Саариненом.
-- Ах, Бог мой! -- говорила она, ломая руки. -- Но ведь я не могу отделить тебя от себя. Ты слишком для меня близкий человек. Я не могу судить тебя со стороны.
Но уже Баталин не в силах был скрыть раздражение.
-- Все это вздор и слова, -- говорил он, с ужасом чувствуя, что говорит что-то несправедливое и грубое, -- все это вздор, говорю я, потому что нельзя жить с человеком и не любить того, что его волнует, влечет и мучает. И это равнодушие убийственно для художника. Работать, сознавая, что рядом живет человек, который не верит в твои силы и в твой талант, это пытка.
Однажды, после подобного разговора, Баталин затопал ногами и закричал:
-- Я не могу больше. Не могу. Я уеду куда-нибудь.
Любовь Григорьевна ничего не ответила и, опустив голову, тихо вышла из комнаты.
И, когда Баталин увидел ее покорные беззащитные плечи, ему стало стыдно, и он на коленях просил у нее прощения и целовал ее руки.
VII
Так жили Баталины три года. Весной они уезжали в Финляндию, а осенью возвращались в Петербург.