Он старался догнать ее, но она шла все быстрей и быстрей.
"Боже мой! Но ведь это Мария! Это она... Это ее походка, -- подумал он, -- как странно, что может быть такое поразительное сходство".
Навстречу Баталину шел фонарщик с лестницей и гасил фонари; улица делалась темной, и женщина неожиданно исчезла.
Так на этот раз и не видел он ее лица.
"Мария умерла, -- думал Баталин, -- но я не могу поверить, чтобы то, что я любил в ней, могло исчезнуть бесследно. Я не богослов, не философ, но когда любишь, то и без умных рассуждений прекрасно знаешь, что любишь бессмертную. Я не знаю, надо бояться смерти или нет, но нельзя не верить в то, что смерть можно победить. Без этой надежды нет ни мудрости, ни любви, ни правды. Вот дышит своими ядовитыми туманами этот сумасшедший Петербург, но и в этом дыхании слышу я какую-то мерность, и за этими туманами вижу чье-то живое лицо. Мария! Я люблю тебя! Я не изменил тебе".
-- Какой ты бледный. Ты устал, должно быть, -- сказала Любовь Григорьевна, когда Баталин вернулся домой.
Она не спала; пила кофе, очевидно, поджидала его.
Уже давно не оставались они наедине. По вечерам Баталин спешил уйти к себе в комнату.
Но на этот раз Любовь Григорьевна подошла к нему и рукою нежно провела по волосам, и его сердце мучительно сжалось от этой неожиданной и уже ненужной ему ласки.
-- Дорогая моя! Я устал, пойду к себе. Спи спокойно.