— Вы здесь? Вы давно здесь? Пойдемте ко мне. К Верочке нельзя сейчас. Она больна. Она совсем больна.
— Я только что вошел, — сказал Сережа. — И вот слышу, Вера Борисовна плачет. Она нездорова… Господи! Что же с нею такое?
— Идите, идите сюда, — торопила Сережу Тамара Борисовна, затворяя за ним дверь. — Верочка рассердится, если узнает, что вы слышали, как она плачет. Я, Сережа, пожалуй, расскажу вам кое-что. Ничего, что я вас Сережей зову? Вас Верочка так зовет.
— Пожалуйста, — успел вставить Сережа.
Тамара Борисовна очень торопилась объяснить Сереже то, что ей казалось важным, но что было ей трудно. По-видимому, объяснение с сестрой ее утомило ужасно. Этой ленивой бездельнице всякие волнения были не к лицу. Она прилегла на диван. У нее потухли глаза, побледнели щеки, и было видно, как под шалью дрожат ее узкие плечи.
— Я вам все объясню, только не торопите меня, ради Бога. Это хорошо, что вы пришли. Вы, может быть, даже нужны будете мне, очень нужны. Ах, если бы вы знали, как все это ужасно сложилось. Я хочу вам все откровенно рассказать, потому что Верочка очень хорошо к вам относится. Она вспоминает о вас часто. Так вот… Ах, мне очень трудно объяснить вам. У меня мысли путаются. Вы слушаете меня?
— Да, слушаю.
— Пойдите сюда, поближе. Верочка не должна знать того, что я вам скажу, Вы понимаете? Верочка требует, чтобы я барона Мерциуса не принимала и чтобы я Балябьева прогнала и других его знакомых чтобы тоже прогнала. Вот чего хочет Верочка. А это невозможно. Вы понимаете, почему это невозможно?
— Нет, не понимаю, Тамара Борисовна.
— Ах, ты Господи! Неужели не понимаете? Верочка думает, что я в театре служу, что мне жалованья прибавили, а на самом деле я уже пять месяцев вовсе не служу. Мне отказали. Да и не нужна я там. Это правда.