После молебна пошли в столовую завтракать. Машурина съела Наташино пирожное и больно ущипнула Наташину руку.
После завтрака -- в сад. Бегали, кружились по дорожкам в осеннем багрянце.
Кто-то закричал:
-- Вон доктор идет.
Пришел упырь -- все притихли.
Потом опять стали играть в кошки-мышки. Машурина была кошкой. Ловила Наташу. Поймала, целовала, укусила Наташу за щеку.
Классная дама заснула в плетеном кресле. Тогда потащили Зеликман в дальний угол, за беседку. Что-то там с ней делали. Наташе хотелось узнать, что там делали. Девочки смеялись, не говорили. Зеликман вышла красная, с глазами влажными, с исцарапанными руками.
И осень больная, влажная, покрасневшая -- томилась в саду. И томление осени, и томление девушек -- все сочеталось в одной сладостной пытке. И снова хотелось играть в опасную игру -- быть мышкой, кошкой -- бежать, ловить -- крепко держать друг друга за руки в хороводе, -- сжимать круг, раздвигать круг, -- и петь, и петь, и кружиться в осеннем багрянце.
По аллеям ходили, обнявшись, бледные девушки, уставшие от детских игр. Бледные девушки с осенними цветами в руках, в белых пелеринах. Томно сияли глаза их, влюбленные в осень.
Классная дама, заснувшая в кресле, склонила седые волосы, уронила вязанье на песок.