Батюшка Исаак был великий постник, в среды и пятницы ничего не едал, и прочие дни, кроме субботы и воскресенья, вкушал лишь хлеб и воду. А румянец лица его и бодрость всего тела, голос громкий и разговор кроткий доказывали совершенное тела и души его здоровье. Правду сказать, был за ним небольшой грешок, такой, что он любил пристрастно золото и серебро как в сосудах, так и в деньгах, равно жемчуг и дорогие каменья принимать от своих духовных детей, но отдавать ни под каким предлогом желания не имел, а собирая сказывал, что они нужны для отцов, обитающих в Польше, на Ветке (расцвет старообрядчества на Ветке относится ко второй трети XVIII в., правительство принимало отчаянные меры, что бы закрыть этот путь для беглых крестьян и вернуть их в Россию, указами 1760, 1761, 1762 и 1763 гг. при Елизавете Петровне, Петре III и Екатерине II) и в Гомеле, и на отсылку туда милостыни. Он ежегодно раза по три поборы чинил. Но отсылал ли. Сие мне неизвестно.

Сей отец всегда был занят молением, принятием покаяния от грешников и грешниц. У него ж и спасенички (послушницы в старообрядческих скитах) говели. Его возили не только по дворам, но и по другим городам, даже в Курск и Белев в закрытой кибитке. У соседа ж нашего, куда, как я сказал, проведён был потайной ход, жили спасенички. У них была мать начальная (настоятельница, игуменья) Таисия, женщина лет двадцати семи. Лицо её и сложение тела доказывали совершенное здоровье, хотя оба была и великая постница, ибо мяса при людях не вкушала. Но признаться надобно, что постное кушанье, когда они рыбу едали, было не хуже, чем у гренадского архиерея, у коего от поварни за 500 шагов пахло кушаньем, в чем я ссылаюсь на Жильблазова дворецкого (намёк на роман А. Р. Лесажа 1735 года "История Жиль Бласа из Сантильяны"), мало очень совестного.

У сей начальной матери жили в искусе девушки, нарицаемые спасеничками, и было им от 14 до 18 лет, всех же их было около десятка. Они все умели читать и петь и хаживали в дом наш на службу, Средь тем девиц и Агафья было довольно прекрасна, голос имела нежный и громкий, подобно соловью, читала плавно и речисто и была весьма добронравна, тиха и незлобива, как овечка".

Глава 3-тья

Анисимович соблазняется.

"Не осудите, пожалуйста, я человек грешный, - продолжал Анисимович, - к тому же млад и не искушён был. Агаша мне полюбилась, и я сыскал случай в часовне ей в том изъясниться. Она очень была смышлёна и во время чтения-поучения вышла из храмины, и я то же учинил, и уговорились мы вскоре о ночных свиданиях. На другой день, вечером, я получил то, чего желал нетерпеливо.

Мы продолжали любиться около полугода. В сие время Агафья рассказала мне, что батюшка Исаак приходит к матери начальной для исправления совести и что ей одной тайна сия известна, потому что она готовит им кушать, и едят они по средам и пятницам не простую рыбу, но линей, налимов и стерлядей, а других не кушают, а в прочие дни и всё себе разрешают, а пьют напиток, который они называют благо-мягко, которого она и принесла в склянке с собою, и мы чарочки по две выпили. Сие была ратафия. Посему уже я и не дивился красному лицу и здравию батюшки Исаака и матушки Таисии.

Мало-помалу у красавицы моей почти неприметным образом напереди сделался горб, который сметочным людям подал причину к переговорам и разным догадкам. Надобно вам, сударь мой, знать, что Агафья носила шубки китайчатые, жёлтыми ленами по борту обшитые, на поясках, сшитые по манеру покровскому, а не по ржевскому или белевскому, ибо сии города, как то Верея, Карачев и другие, копируют в сём случае с убора покровских, что в Москве, спасеничек. Подол в шубке её по собственному моему измерению состоял из 14 аршинов. Таковое одеяние нарастающего горба сокрыть никак не могло. Начальная мать Таисия первая то по другим приметам узнала и, зазвав во свою келью, с грозным видом ученицу вопрошала, с кем она встречалась. Оробевшая Гашенька со смирением отвечала:

"Я, матушка, ничего лишнего не сотворила. А только, подражая тебе и батюшке Исааку, творила любовь с Анисимовичем".

"Глупая! - сказала ей на то мать Таисия. - Ты б меня спросила, так бы стыда и сорому избежала. Скажи мне, окаянная! Не сказывала ли ты своему приятелю чего обо мне и батюшке Исааке"?