"Когда прибыли мы к Пергаму, тогда провозглашено нам было чрез оракула, что без храброго Ахиллеса, сына Фетидина, не возможем мы полонить Трои, а он находится при твоем дворе. Державный государь! Вот сила моего посольства. Агамемион просит тебя,
чтобы ты его отдал, и послал со мною к стенам гордой Трои".
Ликодем вышел тогда из себя и не знал, что отвечать послу; но впрочем уверял его, что он не имеет у себя того героя, но и об имени его никогда не слыхивал. Улисс, будучи прозрительный государь, по первому поступку Пиррову тотчас его узнал и объявил мысли свои Ликодему. Весь двор пришел от того в великое смятение, и все не знали, как растолковать сию тайну. Молчание продолжалось долго, в которое время вышел Ахиллес и Деидамия в свои покои; а Хирон, учитель и опекун Ахиллесов, видя такое неустройство и желая успокоить смятенного государя, начал говорить.
"Великий государь! Богиня Фетида, родивши сына, получила от богов в ответ, что без него не возьмётся Троя, и что он убит будет на сражении, желая укрыть его и одевши в женское платье, прислала его к тебе. Вот Пирра! Но он есть Ахиллес, сын Пелея и Фетиды; он непобедимой воин, и он будет причиною разорения Трои. Богиня повелела мне таить сие толь нужное для нее обстоятельство; но когда желает сего судьбина, правительница богов и человеков; и когда уже познан он и без моего открытия: то я уже принужден оное сделать".
По сих словах Ликодем, вставши со своего места, отдал должную честь божескому и царскому сыну в отсутствии его, и сказал Улиссу, что он послать Ахиллеса не может без его собственного соизволения: и так заседание кончилось. Посол отправился в свои покои для отдохновения; а Ахиллесу отвели особливые покои гораздо далеко от царевниных, где он и преобратился из женской одежды в мужеской пол.
Деидамия радовалась о его открытии; но беспокоилась о скором под Трою отшествии. Итак, радость и печаль обитали в ней совокупно. Навплия терзалась пущею досадою, узнав еще, что он столько храброй герой, внук и сын богов; и в сей будучи досаде, предприняла возмутить царевну и произвести в ней ревность. Не давши ни мало оной успокоиться, предстала пред ней и начала употреблять свои коварства. Сперва притворилась она печальною и задумчивою. Деидамия, видя сие, не преминула у ней спросить о причине её беспокойства. Навплия ей отвечала: "Государыня моя! Ты знаешь, что я поручила тебе и жизнь мою, и сердце: следовательно, никакой тайности скрывать мне от тебя не должно, и осмеливаюсь ласкать себя сею надеждою, что получу еще от тебя некоторое наставление в наступающей моей погибели. С месяц тому времени, как почувствовала я страсть к Пирру, и не могу никак преодолеть оные. Причиною тому он сам; а я бы никогда не знала любовные муки. Некогда беспокоилась я целую ночь, и совсем не знала, от чего беспокойство оное происходило; и может быть от того, что сердце мое предчувствовало свою неволю: ожидая с нетерпением утра, лежала я в постели без сна. Вдруг вошла ко мне Пирра; я чрезвычайно удивилась приходу её в такое время, и спрашивала у ней о причине оного. Она стояла подле моей кровати весьма долго, потупив глаза в землю, и не говорила мне ни слова; потом бросившись предо мною на колени, ухватила мою руку, и целовавши оную, говорила мне так: "Я чрезвычайно несчастлив, сударыня, что ты до сих пор не можешь проникнуть во всякий час открываемой тебе тайности. Я не Пирра, но несчастливый Пирр, которой, любя тебя очень много, не видит еще никакой надежды к своему благополучию. Глаза мои довольно говорили тебе о любви моей; но вижу теперь, что вестники сии не довольно к тому удобны; открываю теперь мое сердце: оно по тебе страдает, и будет благополучно, если получит снисхождение твое; но горестную жизнь с сей минуты провождать я буду, если к несчастию моему не получу твоей благосклонности". Признаюсь, что сколько я тогда смутилась. Столько и почувствовала к нему любви. Он клялся мне в своей верности; а я столько была слаба ему противиться, что в самое то время отдала ему мое сердце. С тех пор до сего времени наслаждалась я беспрепятственно его любовью; но теперь должен он отъезжать отсюда. Мы положили сочетаться вечно браком: и так предложил он мне, чтоб уехав отсюда тайно совокупиться. Я не имею причины сомневаться в его верности; но прошу тебя, государыня, дать мне на сие полезной твой совет".
Деидамия выслушав сие, окаменела; она не знала, верить ли ей или сомневаться: но произошедшая в сердце её неумеренная ревность принудила ее принять все то за правду, в чем коварная Навплия уверяла ее без основания. Царевна советовала ей ехать с ним и наслаждаться вечно счастьем, и говорила сие с таким помешательством разума, что и смысла в словах её не было. Навплия хитростью своею весьма была довольна и оставила ее в великом беспокойстве. Фурии так жестоко не терзают людей в аду, сколько терзала весть сия Деидамиино сердце. Она была весьма легковерна, поверила сему без разбору, и не могши перемочь своей досады, облилась слезами, от которых никогда избавится она уже не думала. Ахиллес сокрушался весьма много, что отлучили его от царевны и возбранен был вход ему к ней. Он изыскивал всякие способы, чтоб отослать к ней письмо; но в такое короткое время не мог найти столь верного человека к сохранению сей тайны; а хитрая Навплия не упускала ни одного случая к разрушению их союза и умыслила еще другое коварство. День клонился уже к концу: итак, одевшись она в мужеское платье, вышла тихим образом из девического дворца и, придя в дом Ахиллесов, нашла его в саду. Он тогда был в превеликой задумчивости, и сидел в самой темной аллее, что очень много вспомоществовало к коварству Навплииному. Она претворила вид и голос и, подойдя к нему, говорила:
"Государь мой! Я прислан от царевны уведомить тебя что она здравствует; но сокрушается, что ныне ты отлучен от нее. Обязательство между вами она подтверждает, и готова быть твоею супругою: ожидает на то твоего соизволения. Сие я говорю короткими словами для того, что мне очень скоро возвратиться должно: что прикажешь мне сказать? А если хочешь, государь, написать письмо, то я имею все к тому готовое. Но письмо должно быть без имени; ибо я должен отдать его царевне чрез некоторого человека, на котораго верность не столько она полагается, сколько на мою".
Ахиллес, чрезвычайно будучи обрадован, написал к ней письмо такого содержания:
"Прекрасная! Я плаваю в удовольствии, что ты уведомила меня о твоем дражайшем для меня благополучии; я твой до конца моей жизни, и в чем я клялся тебе, то подтвердят и сами боги. Страсть моя к тебе беспорочна: следовательно они сами будут оной помощники. Ахиллес".