Навплия, получив сие письмо, в превеликой радости прибыла в свои покои, и ни одной минуты не медля, переодевшись в свое платье, пошла к царевне, которую застала она в прегорьких слезах. Зная тому причину, не спрашивала у нее; но только сожалела как будто о незнаемом ей совсем царевнином беспокойстве; и между слов показала ей сие письмо и сказала, что она теперь его только его получила, как оное и действительная была правда. Деидамия с превеликою жадностью взяла его в руки и прочитала весьма поспешно. Но как увидела имя Ахиллесово, тогда терпение её кончилось, силы ее оставили, лицо её побледнело, и она упала в обморок. Навплия не имела усердия привести ее в чувство; но по должности помогала ей опамятоваться. Деидамия, пришедши в прежнее, но слабое здоровье и проливая горчайшие слезы, имея от природы откровенное сердце, изъяснила всю свою страсть и согласие с Ахиллесом. Жалела, что она обманута, и просила коварную свою наперсницу, чтобы как возможно содержала она сие тайно. Навплия соболезновала о ней притворно, и советовала отомстить Ахиллесу.
"Хотя и обещал он быть моим супругом, -- говорила она; -- но я, опасаясь такой же участи, его совсем оставляю, услышав такую тебе и мне измену: и если ты хочешь, царевна, то презрим его обе, лишим нашего сообщения, взгляду и разговоров".
- Презреть его, -- отвечала царевна, -- я уже вознамерилась, и с сей самой поры не увидит он меня никогда; когда столько я несчастлива в начале моей любви, то посвящу себя до смерти моей богине непорочности".
И так Навплия, утвердив её в сей мысли, оставила горести ее на жертву; но еще не будучи тем довольна, пронырствами и коварством своим сделала свободной вход Ахиллесу к царевне. А что он ее не склонит к прежней любови, сие она точно знала; ибо Деидамия сколько была легковерна, столько, напротив того, и тверда в таком предприятии, от которого страдает её сердце. Орай, начальник садов девичьих, был сродник Навплии: его она подговорила, объявляя ему соизволение царевны, чтоб в наступающую ночь впустил он Ахиллеса через сад в Деидамиины покои и объявил бы оное ему сам. Орай, усердствуя царевне и Навплии, от того не отказался. При наступлении ночи уведомил он Ахиллеса, и впустил его садом в царевнины покои. Восхищенный такою радостью любовник наслаждается не изъяснённою надеждою, вбегает поспешно в комнаты своей любовницы, как будто бы во храм Венерин; но что же он здесь видит? Царевна лежит в беспамятстве погруженная в слёзы; и что потом слышит, когда она получила чувства?
"Поди, вероломный! И скройся от моих глаз, ты носил на себе притворную одежду, но сердце твое больше коварно, нежели твои превращения. Ты сказывал мне, что происходишь от богов; но я думаю не так и знаю, что тебя какая-нибудь злоба произвела на сию землю; выйди от меня вон и не принуждай выслать тебя невольно"!
Ахиллес, услышав сии слова, окаменел; даже самой гром не мог бы поразить столь сильно его чувства, как поразили его слова Деидамиины. Он стоял несколько времени неподвижен и не знал, к чему приступить. В самое то время взошел Ликодем; какое зрелище представилось глазам его! Дочь его лежала в постели и рыдала неутешно; а Ахиллес стоял посредине комнаты неподвижен. Царь оцепенел, и если б не поддержали его пришедшие с ним, то конечно не устоял бы он на трепещущихся своих ногах. Он спрашивал причины пришествия Ахиллесова, но тот ему не отвечал; он вопрошал дочь свою, но и от тоя не получил никакого ответа. Что ему должно было делать, и что заключить о таковом свидании?
Ахиллес стоял долгое время, как будто вне ума, и облокотился на плечо к Вулевполему, которой по приказу царскому проводил его в свои покои. Дочь с царем не говорила, и он
принужден был оставить ее почти безумною; приставил к ней врачей и приказал стараться о излечении ее болезни. Весь двор пришел от того в великое волнение, и вся ночь препровождена была в великом беспокойстве.
Навплия, узнав, что Ахиллес вошел уже в покои к Деидамии, сказала царю, что дочь его находится в великом беспокойстве, подговорила его, чтобы он ее посетил. Таким образом Ахиллес и Деидамия вошли в несказанную погибель и пострадали оба, будучи ни мало не виновны ни против самих себя.
Наутро из Дианина храма приехала к возмущенному Ликодему первая жрица. Глаза ее наполнены были яростью, лицо покрыто страхом и отчаянием, члены её трепетали, и казалась она вся в ужасном беспорядке.