В прошедшем годе дочка его торжествовала на святки и положила в мыслях, чтоб в сей текущий год выйти ей замуж .
Того ради, отстав от своих подружек, пошла она в пустую горницу ужинать.
Там обыкновенно набирают на стол и кладут только два прибора и то без ножей. Пришла она туда в великом страхе, как завсегда оное водится, села за стол и сказала: " Суженый, ряженый, приди ко мне ужинать" ,-- по словам ее пришел к ней некто, а кто таков сей некто, того я не знаю. Уверяют девки и старухи, что будто приходит дьявол, однако я того не утверждаю, опять и опровергать не смею. Что возможно, то станется, а чего не можно, то никогда не сделается. Сел этот некто с нею за стол и, вынув из кармана ножик, воткнул его подле своей тарелки в стол.
Девушка закричала: " Чур сего места" ,-- дьявол повалился, а стол и с приборами вверх дном оборотился. Девушка покатилась со стула и повредила слегка затылок так , что покатились у нее из глаз искры.
Домашние, услышавши необычайный стук, прибежали к ней на помощь, но она не говорила им ни слова потому, что язык ее не мог поворотиться. Однако через два месяца помощью лекарей стала она говорить и себя помнить, и с тех самых пор когда бывает ныне всегда с мужчиною наедине, старается выспрашивать у него, не он ли приходил к ней ужинать на святках, не он ли ее жених и не имеет ли намерения сочетаться с нею браком. Жених еще не отыскивается, а имение ее отца каждый день прирастает, ибо умножают его теперь двое, то есть дочь и отец.
Время поедает своих детей, то есть годы, месяцы и дни, а счастье кормит откупщиков, торгующих своей совестью судей и танцовщиков. Откупщики сосут отечество, бессовестные судьи сосут челобитчиков, а господа неискусные танцмейстеры, ездя по разным домам, обирают крохи, которые попадают от трапезы излишества и роскоши. Всех сих людей должность хлопотливая, но при всем том и весьма зажиточная. Откупщик от своей должности делает приращение своему брюху, или, попросту сказать, пузатеет, судья умножает свои сундуки, а безмозглый танцмейстер отягчает свои плечи разным и дорогим неношеным платьем. А ты, который препровождает день и ночь за книгою и старается сделать некоторую пользу твоим согражданам твоими нравоучениями, от неусыпности твоей тщедушен и бледен и не только сундука, но и кармана полного никогда не имеешь, платье носишь конопляного цвета, но и то от четырехлетнего употребления поистаскалось и обветшало. Худо оно, но ты и переменить его не имеешь надежды. Толкуй, господин читатель! Толкуй, а мне недосуг по причине той, что стараюсь я изготовить для тебя следующий листочек.
Если б на горох не мороз, давно б уже он через тын перерос. Всем уже известно, что фортуна, льстивая обладательница в жизни нашей, меряет дела человеческие неправедным и фальшивым аршином и по своей вздорной и строптивой воле дает награждение тому, кому она захочет. Пространная вселенная не только один двор, но и многие владения составляет, следовательно, всё в оной приключиться может и изо всего оного малое мы нечто понимаем.
Совестно признаться, что я иногда сам удивляюсь остроте своего разума и не понимаю, откуда берется такая премудрость, что всякий листок наполнен у меня философической моралью, и иногда приходит мне в голову и это, что не лучше ли поберечь такие высокие замыслы, которых в случае нужды и за рубль не купить невозможно, а я со всею своею премудростью столь безрассуден, что нередко за две копейки продаю целый угол философии.
С этих пор буду же я несколько повоздержаннее и не так щедро стану поступать с высоколепными своими выдумками, а то уже и сам я вижу, что чересчур зафилософствовался и некстати расторователся. От начала света довольно уже прошло времени, в которое господа сочинители много написали и много наврали, и теперь как будто бы по порядку пришла очередь и до меня, того ради принужден и я с некоторыми моими одноземцами взапуски завираться, а будет ли из того прибыль или нет, о том действительно мы знаем, но и признаться не хотим по причине той, что мы имеем право так, как и другие, гордиться и некоторые из нас так высокомерны, что не с сочинителем и поклониться не хотят.
Очень недавно был я в таком месте, где не слышно каретного стуку, колокольного звону и пушечной пальбы и где ни на какие деньги купить ничего не можно, где нет ни одного сочинителя, ни прозы, ни стихов писателя. Тамо спросили меня, что есть любовь? -- а я, читая весьма много стихотворного и разного сочинения, нимало не замешкался моим ответом и говорил им устами стихотворцев так: " Любовь есть пчела, которая за маленькую крошку взятого у нее меда весьма больно жалит". Сей ответ им изрядным не показался, того ради сказал я иначе, что любовь есть весьма тайно жгущий огонь, приятная язва или сладостный яд и весьма вкусная горесть, но как они и сим были недовольны, то продолжал я, что любовь есть милая болезнь, забавная мука и веселая смерть. Услышав сие, они захохотали и со всею моею премудростью сочли меня глупее мужика деревенского.