В предыдущем номере печатались главы 1 - 10. Упускаем главы 11 - 14 (Разложение человека. Собранный человек. На тему о тематике. Фурманов и Тынянов) и переходим к литературе факта.
15. - Фактография
Фурманов и Тынянов чрезвычайно откатились от традиционного беллетристизма. Выдумка играет у них роль - скорее службы связи. Они значительно придвинулись к литературе факта. Нужен был великий революционный сдвиг 1917 года, чтобы формальный почин "полубеллетристов" 60-х и последующих годов получил свое художественное завершение.
Это наша эпоха выдвинула лозунг - искусство, как жизнестроение, упершийся конкретно в лозунги искусства производства и искусства быта. В литературе это расшифровывается, как прямое участие писателя в строительстве наших дней (производство, революция-политика, быт) и как увязка всех его писаний с конкретными нуждами. Старая эстетика преображала-просветляла жизнь ("мистифицированная" форма диалектики), расцвечивая ее блестками "свободного" воображения, - новая (слово "эстетика" пора бы и отбросить) наука об искусстве предполагает изменение реальности путем ее перестройки ("рациональная" сущность диалектики по Марксу). Отсюда - и упор на документ. Отсюда - и литература факта. Факт есть первая материальная ячейка для постройки здания, и - так понятно это обращение к живой материи в наши строительные дни!
Литература факта - это: очерк и научно-художественная, т. е. мастерская, монография; газета и фактомонтаж; газетный и журнальный фельетон (он тоже многовиден); биография (работа на конкретном человеке); мемуары; автобиография и человеческий документ; эссэ; дневник; отчет о заседании суда, вместе с общественной борьбой вокруг процесса; описание путешествий и исторические экскурсы; запись собрания и митинга, где бурно скрещиваются интересы социальных группировок, классов, лиц; исчерпывающая корреспонденция с места (вспоминается замечательное письмо Серебровского в "Правду" о том, как они тушили нефтяной пожар в Баку); памфлет, пародия, сатира; и т. д., и т. д.
Все это практиковалось уже время от времени и ранее, но все это гуляло совершенно в особицу и трактовалось, как какой-то "низший" род литературы, между тем как здесь должен лежать центр тяжести художества нашей эпохи, и - вдобавок - все это должно быть синтетически увязано в невиданный еще формальный узел, где былую роль "свободного воображения" играло бы диалектическое предвидение.
Мы уже имеем в этой области кое-какие достижения, говорящие за то, что фактография (документальная литература) может не только умозрительно, но и самым недвусмысленно-рыночным образом конкурировать с беллетристикой.
Таковы - оснащенные резолютивной скрепкой большинства, художественно-деловые стенограммы наших партийно-дискуссионных заседаний, - разве не читаются они залпом, как никогда и ни один роман?
Таковы - процессы: Альтшуллера и других, перекинувшийся на лит-диспуты и прочие газетно-бытовые состязания; еврея Кауфмана и черносотенных охотнорядцев, созданный фельетонистом "Правды" и доведенный до должного социального завершения "Комсомольской правдой"; или - шахтинское дело, о котором та же "Комс. правда" (7 июля 1928, N 156) пишет: "Приговор суда горячо обсуждается среди московского пролетариата. На заводе Серп и Молот вчера утром во всех цехах газеты зачитывались до дыр. Рабочие изучали буквально каждое слово приговора специального присутствия", и т. д.
Таков - "Листок рабоче-крестьянской инспекции", озаглавленный "Под контроль масс".