Таковы же: революционная монография Джон Рида "Десять дней"; своеобразные советско-производственные "поэмы" Сосновского и агролирика А. Брагина; фельетоны Кольцова, Зорича, Зубила из "Гудка" и другие; планово-хозяйственное построение путевки Б. Кушнера "103 дня на Западе"; историко-безбожнический фактомонтаж Мих. Горева "Последний святой"; документально-монтажные работы В. Вересаева "Пушкин в жизни" и Вал. Фейдера "А. П. Чехов"; работа по живому человеку (без кавычек) С. Третьякова "Дэн Ши-хуа" и био-интервью А. Лужаева "История одного литейщика"; своеобразная факто-патетика Н. Асеева "Семен Проскаков"; политико-исследовательский памфлет И. Жиги "Новые рабочие"; памфлеты Д. Заславского, В. Шкловского и Радека; человеческие документы А. Родченко "Письма из Парижа" и Ис. Слуцкого "Записки провинциала о Москве"; увлекательные мемуары покойного О. Аптекмана, В. Фигнер, Н. Морозова и других; монографические очерки: В. Арсеньева "В дебрях Уссурийского края", Ларисы Рейснер о Германии, В. Маяковского "Как я писал Есенина", Кондурушкина "Частный капитал перед советским судом", Я. Яковлева "Деревня, как она есть" ("Очерки Никольской волости"), С. Сибирякова "В борьбе за жизнь", С. Третьякова "Чжунго", М. Адамовича "На Черном море" и "Отбитая тюрьма", Ф. Кона "Наша амнистия", В. Шкловского "Сентиментальное путешествие", Сергея Анисимова "Трагедия невинного", И. Жиги "Начало", А. Воронского "За живой и мертвой водой", А. Исбаха "С винтовкой и книгой", и - многое и многое другое, не говоря уже о лучших фактографических работах водителей революции и руководов партии.
(Недочетов - методических, идеологических и других - здесь не касается, - берем лишь общую установку.)
Все это читается с захватывающим интересом, и все это - не сегодня-завтра - выпрет беллетристику в разряд искусств заштатных.
Мы уже наблюдаем явную тягу корифеев беллетристики в газету, и - нужно только самим работникам газеты побороть остатки организационной косности и, осознав необходимость сдвига от газеты, как копилки фактов, к ежедневному монтажу документальных фактов, распахнуть двери газеты для надежнейших художников слова - для того, чтоб новая работа поглотила ряд серьезных мастеров, гуляющих сейчас в принципиальных бездельниках и занимающихся осознавательством придуманных фактов. Люди наголодались по живому факту, и нужно дать им настоящую работу. Давайте перестроим их в плане жизнестроения!
Мы знаем, что потребность в "сладком вымысле" рождается в связи с какой-то переменой социальной обстановки, но мы вовсе не заинтересованы в том, чтобы мерами капитулянтствующего меценатства совмещан, если не рыночно-бездарной спекуляции, поддерживать явления, питающие идеологически такие перемены. Наблюдающийся внутренний распад нашей беллетристики - при внешнем даже процветании ее! - нас менее всего может печалить.
16 - Литературный распад
Был уже у нас один литературный распад, но там было все подругому. Ожегшись на неудавшейся революции 1905-го года, люди ударились в индивидуализм, мистицизм и даже в откровенное "мародерство на поле битвы". Словом, то был распад идеологический, и вряд ли он что общее с нашим теперешним распадом имеет. Наш распад - распад формальный.
Дело от этого не кажется, однако, более легким. Распадаются все формы прочного воздействия писателя на массы, а новые формы еще не найдены.
Дело тут не в том, конечно, что революция, мол, есть разрушение, и потому ни о какой культуре "своей" не может быть речи, старая же отмирает (из суждений одного виднейшего культурника), а дело в неимоверно выросшем за революцию сознании читателя и явно утилитарном его уклоне, когда испытаннейшие из вчерашних фокусов писателя кажутся наивными пустяками. И дело в том еще, что читатель, выросший за революцию, уже не верит беллетристу, как какому-то учителю жизни, не нуждаясь вообще в поповском поучении.
Остается еще читатель-обыватель, - на него-то, кажется, и работает большая часть нашей новейшей литературы.