"Все - мы, во всем - мы; мы - пламень и свет побеждающий,
Сами себе божество, и Судья, и Закон".
Другой певец тех лет - И. Садофьев - божится теми же словами, только с упором на заглавное "Я":
"Это Я, разбивший рабства, тьмы оковы,
Я в борцах Бессмертных Свободы, Коммунизма.
Я - Советов Армии - иду к Победам новым,
Это - Я шагаю - в Мир Социализма".
И все они в те годы выражались так же поцерковному высокопарно, все ходили с высоко поднятой в "Грядущее" головой и, как бы считая ниже достоинства поэта говорить о близком попросту и без затей, мечтали вслух о революции планет. Поэтому, вероятно, этот период в пролетарской поэзии и называется планетарным.
Часть ответственности тут, конечно, нужно отнести за счет понятного настроения тех лет вообще, когда мы все разговаривали немножко "через головы" мира. Но какую-то определенную часть придется, видимо, переложить на дурную эстетику.
Дело не в том, конечно, что они презирали свое близкое и простое, - наоборот, их преданность этому близкому доказана делами, - но люди добросовестно полагали, кажется, что, раз откладываешь в сторону рубанок и берешь в руки перо, без "Мира Социализма", как без "лиры", не обойдешься. Отсюда, отчасти - и пристрастие к "вообще": не конкретный человек или завод, а Человек или Завод вообще; не ячейка партии или местком, а "коллективная грудь".