Да, "коллективная грудь" - это столько же от нашей общей радостной приподнятости тех дней, сколько и от засилья эстетических мертвецов!
9. - Маяковский
Маяковский пришел в революцию с такими определенными уже вещами, как "Облако в штанах", где буйственное тупиковое "я" органически прорастает в "мы", или "Война и мир", где безысходность взаимного истребления судорожно расчищает дорогу к социализму. Поэтому, когда пришла Октябрьская революция, Маяковскому не понадобилось перестраивать свою "лиру" наново. Маяковский очень просто подошел к задаче поэта, и радостно, вместе с лучшими строителями тех дней, впрягся в очередную работу.
Роста - так Роста. Марш - так марш. Но - никаких воспарений, никаких божеств, ничего поповского, наджизненного!
И тут - не только деловой подход к работе, но и выучка.
Маяковский был бы начисто непонятен в наши дни - без починательской эстетики Некрасова. И он был бы беспомощно косноязычен в наши дни - без кропотливо-исследовательской работы над стихом символистов. Маяковский - это прямая линия от "разночинцев", минуя сладкопевного Надсона и принимая всю квалификацию дальнейших упростителей "божественного глагола", который уже не "жег сердца людей" за полной его недоходимостью.
Некрасов первый начал работу над снижением образа, и Маяковский - его усердный продолжатель. Некрасов первый заговорил прозой в поэзии, и Маяковский - самый яркий после Некрасова конкретизатор. Даже в самые большие минуты приподнятости, отдавая дань этой приподнятости, Маяковский верен "земляной" работе. Только что замахнувшись планетарно ("Поэтохроника", 1917):
"Сегодня рушится тысячелетнее Прежде,
сегодня пересматривается миров основа", -
он тут же как бы спохватывается, чураясь беспредметной и поэтому не впечатляющей "красивости", и - бьет конкретной "прозой":