-- Вы тысячу разъ добры, сударыня, сказалъ онъ наконецъ, воспользовавшись минутой, когда собаки, забытыя для него, стали надоѣдать какъ-нельзя-больше своей госпожѣ и принудили ее заняться ими.-- Матушка здорова и поручила мнѣ засвидѣтельствовать вамъ свое глубокое почтеніе. Я въ Парижѣ уже давно, и если до-сихъ-поръ не имѣлъ чести быть у васъ, такъ это потому-что безпрерывная работа, почти свыше силъ моихъ, отнимала у меня всѣ дни. Мнѣ нужно было въ одно и то же время жить трудами, чтобъ не быть въ тягость матери, какъ вамъ извѣстно, весьма-небогатой, и стараться образовать себя; мнѣ должно было и учиться и производить, сдѣлаться артистомъ, потому-что таково мое призваніе, и оставаться работникомъ, потому-что таково условіе моего бѣднаго существованія. Это было не легко. По счастію, я былъ,-- вамъ это слишкомъ-извѣстно, сударыня,-- упорнымъ и неукротимымъ ребенкомъ, то-есть, однимъ изъ тѣхъ людей, изъ которыхъ выходятъ люди настойчивые и терпѣливые на трудъ. Я также имѣлъ счастіе найдти учителя, который не переставалъ ободрять меня. Пять лѣтъ уже я работаю въ мастерской...
-- Вы живописецъ? прервала виконтесса: -- поздравляю; это очень-пріятное ремесло. Вы пишете акварелью или миньятюрои?
-- Я надѣюсь писать историческія картины, отвѣчалъ молодой человѣкъ съ спокойной увѣренностью.-- До-сихъ-поръ, я писалъ всего понемногу, долженъ былъ соображаться со вкусомъ покупщиковъ и переносить ихъ требованія, чрезвычайно-грубыя съ тѣми, которые не пріобрѣли еще имени; теперь я кончилъ двѣ картины, которыя однѣ могу признать своими: портретъ моей матери и рыбака гётева. Цѣль моего посѣщенія, сударыня, попросить васъ удостоить мою мастерскую своимъ посѣщеніемъ; вчера мой учитель входилъ ко мнѣ въ шестой этажъ и увѣрилъ меня, что онъ не откажется признать меня за своего ученика.
-- Съ величайшимъ удовольствіемъ, мой милый; мы пріѣдемъ завтра же, я и Нелида, и если,-- въ чемъ я и увѣрена,-- вы написали хорошую вещь, если вы не дорожитесь въ цѣнѣ, то я вамъ пришлю всѣхъ моихъ знакомыхъ, и, вѣроятно, вскорѣ вы будете имѣть выгодные заказы.
Говоря это, она допила свой чай и встала, чтобъ пройдти въ садъ, когда ей доложили, что ее давно дожидается швея, пришедшая за ея приказаніями. Нелида и Германъ, еще ничего несказавшіе другъ другу, остались одни на ступеняхъ лѣстницы.
-- Жизнь великаго художника -- прекрасная жизнь, сказала Нелида, сходя по ступенямъ. (Что-то говорило ей, что ей надобно загладить неделикатную благосклонность тётки.) -- Имѣли ли вы наклонность къ живописи, когда мы съ вами играли вмѣстѣ въ замкѣ Геспель?
Это мы, возстановлявшее мысль о равенствѣ, даже о короткости между ею и Германомъ, естественно навернулось на уста молодой дѣвушки, какъ самое не прямое и самое тонкое вознагражденіе. Художникъ это почувствовалъ, потому-что въ ту же минуту Нелида поскользнулась на послѣдней ступени: онъ схватилъ ее за руку, чтобъ удержать отъ паденія, и, можетъ-быть, продержалъ эту руку гораздо-долѣе, нежели было нужно.
-- Я всегда любилъ разсматривать на горизонтѣ прекрасныя линіи, и глазамъ моимъ, въ самомъ дѣтскомъ возрастѣ, чрезвычайно правилась игра свѣта и тѣни въ зеленыхъ листьяхъ, продолжалъ онъ.-- Въ то время, о которомъ вы вспомнили, я уже часто пробовалъ воспроизводить предметы, мнѣ нравившіеся. Я рисовалъ, или по-крайней-мѣрѣ думалъ, что рисовалъ древесные пни, отдыхавшихъ животныхъ, стрѣльчатый порталъ нашей ветхой церкви; но въ первый разъ, когда мнѣ понравилось мое произведеніе, первый день, въ который я почувствовалъ внутренній трепетъ, призваніе, -- простите мнѣ это слово, которое можетъ показаться вамъ тщеславнымъ,-- это было... Помните ли вы тотъ день, когда я укралъ для васъ вѣтку съ вишнями?
-- Разумѣется, сказала Нелида, углубляясь съ Германомъ въ длинную аллею изъ плюща и виноградной лозы:-- вы тогда были настоящій бандитъ, а я бѣдная маленькая плакса.
-- Вы знаете, что васъ очень бранили. Ваша тётушка приказала сказать моей матери о своемъ на меня неудовольствіи; мнѣ дано было знать, что меня не будутъ больше пускать въ замокъ за то, что я возбуждаю васъ къ непослушанію. Негодуя, съ бѣшенствомъ въ сердцѣ, я только и думалъ о мщеніи. Нѣсколько дней и нѣсколько ночей строилъ я и покидалъ одинъ за другимъ множество смѣшныхъ плановъ, которые, въ пароксизмѣ моей горести, казались мнѣ легко-исполнимыми; самый скромный изъ нихъ состоялъ въ томъ, чтобъ поджечь замокъ Геспель, вырвать васъ изъ пламени и смѣло убить всѣхъ, кто осмѣлится загородить мнѣ дорогу. Эти припадки сосредоточенной ярости сломили меня. Вскорѣ горесть, горесть болѣе спокойная, хотя, быть-можетъ, еще болѣе-глубокая, превозмогла. Я оставилъ себѣ спокойную рѣшимость сохранить у себя послѣ васъ то, что никто въ мірѣ никогда не могъ отнять у меня, -- ваше изображеніе.