-- Какъ! сказала Нелида, живо заинтересованная этимъ разсказомъ.
-- Обѣщаете ли вы мнѣ не оскорбляться? продолжалъ Германъ: -- дѣти, такъ же, какъ и художники, не могутъ отвѣчать за свои поступки.
-- Развѣ то, въ чемъ вы хотите признаться, такъ ужасно? ска зала улыбаясь Нелида.
-- Вы увидите, отвѣчалъ Германъ.-- Или, лучше нѣтъ: не судите ни о чемъ; мнѣ нужна вся ваша снисходительность.
-- Развѣ мы не старые друзья? Взаимная снисходительность составляетъ условіе всякой истинной дружбы.
-- Я вынулъ изъ бюро портфёль, наслѣдство моего отца, пошелъ въ поле, и, пройдя по тѣмъ самымъ тропинкамъ, гдѣ мы ходили вмѣстѣ съ вами, сѣлъ на берегу рва, гдѣ вы отдыхали. Тамъ, охвативъ голову руками и закрывъ глаза, чтобъ не быть развлеченнымъ никакими внѣшними предметами, я долго сосредоточивалъ всѣ свои мысли на васъ; я весь проникся, если могу такъ выразиться, вашимъ высокимъ челомъ, столь гордымъ, вашими прекрасными локонами, вашимъ нѣжнымъ и печальнымъ взоромъ: я далъ Богу странный обѣтъ...
-- Какой? спросила Нелида, болѣе-и-болѣе внимательная.
-- Позвольте мнѣ не говорить вамъ, его, сказалъ Германъ съ меланхолической улыбкой: -- мнѣ никогда нельзя будетъ его исполнить. Потомъ, -- продолжалъ онъ: -- схвативъ карандашъ съ восторгомъ, невѣроятнымъ въ ребенкѣ, какимъ я былъ тогда, я твердой рукою и почти не поправляя себя, начертилъ образъ, который, разумѣется, далеко не равнялся съ вами красотою, но который могъ предубѣжденнымъ глазамъ и сердцу, полному вами, дать минуту забвенія и напомнить васъ. Окончивъ, я почувствовалъ такую радость, что кинулся на колѣни передъ моимъ созданіемъ, и переполненная грудь моя облегчилась потокомъ слезъ. Когда я хотѣлъ встать, ноги больше не поддерживали меня; лобъ мой былъ покрытъ холоднымъ потомъ; я дрожалъ всѣми членами. Съ безконечнымъ трудомъ дотащился я до деревни: нужно было лечь въ постель. Я пролежалъ пятнадцать дней въ горячкѣ, почти-постоянно сопровождавшейся бредомъ.
"Въ первый день моего выздоровленія, едва будучи въ состояніи говорить, я объявилъ матушкѣ, что хочу отправиться въ Парижъ и сдѣлаться великимъ живописцемъ. Бѣдная женщина была въ ужасѣ; она думала, что я брежу: до того это желаніе показалось ей безумнымъ. Но пульсъ мой былъ спокоенъ, и я объяснялъ съ большой ясностью проектъ, который казался окончательно-рѣшеннымъ въ умѣ моемъ Доктору, у котораго былъ кое-какой вкусъ, и который видѣлъ рисунокъ, остававшійся у меня подъ изголовьемъ, во все продолженіе моей болѣзни, показался въ этомъ смѣломъ очеркѣ вѣрный признакъ истиннаго таланта. Онъ разувѣрилъ мою мать и убѣдилъ ее не противорѣчить моимъ желаніямъ. Добрая матушка согласилась на все; но ее безпокоилъ мой слишкомъ-молодой возрастъ, и потому она просила меня подождать еще два года. Докторъ умѣрилъ мое нетерпѣніе, обѣщавъ руководствовать меня въ моихъ занятіяхъ и доставить мнѣ хорошіе оригиналы. Наконецъ, черезъ два года, мы пріѣхали въ Парижъ: матушка помѣстила меня въ небольшой квартиркѣ, по сосѣдству съ однимъ изъ ея родственниковъ, который, къ величайшему моему счастію, былъ другомъ *... Этотъ принялъ меня въ свою мастерскую, не требуя никакого вознагражденія. Положась на Провидѣніе, покровительствовавшее мнѣ такимъ образомъ на первыхъ шагахъ жизни, матушка возвратилась въ свою деревню. Зная доброту г-жи Геспель, она хотѣла вести меня къ ней, -- я отказался. Когда я сдѣлаюсь великимъ живописцемъ, сказалъ я ей, я самъ пойду просить дѣвицу Тьёлле, чтобъ она пришла посмотрѣть на мои созданія; до того времени она не должна и слышать обо мнѣ. Я не хочу, чтобъ мнѣ покровительствовали, -- я хочу, чтобъ мнѣ рукоплескали. Конечно, это была мысль очень-надменная, очень-глупая; вы будете смѣяться надо мною; а между-тѣмъ, послѣ семи лѣтъ уединенія и трудовъ, я передъ вами, и если завтра вы съ удовольствіемъ взглянете на полотно, которое я оживилъ моею душею, если вы почувствуете какое-нибудь влеченіе къ этимъ созданіямъ моей души и моей кисти, я буду считать себя первымъ, величайшимъ изъ смертныхъ. Въ противномъ случаѣ, если вы найдете меня недостойнымъ своей похвалы, если сердце ваше не тронется при видѣ моего несовершеннаго созданія, признаюсь, я буду страдать ужасно, по не упаду духомъ. Я запрусь снова, на годъ, на десять лѣтъ, если это будетъ нужно, и по прошествіи этого времени вы меня опять увидите и я скажу вамъ то же самое. Подобно тому, какъ ныньче, я скажу вамъ: пріидите, пріидите къ бѣдному вдохновленному или обманывавшемуся художнику; произнесите приговоръ свой надъ нимъ; дайте ему вѣнецъ изъ лавровъ или изъ терній; его генія или его безумства, его славы или его ничтожества вы причиною, и вы отвѣчаете за нихъ передъ Богомъ.
Говоря это, Германъ одушевился; огненное слово его имѣло въ себѣ увлекательное выраженіе истины. Нелида была сильно взволнована. Она въ первый разъ слышала восторженную рѣчь художника, непохожее ни на языкъ любви, ни на языкъ религіи, но заимствующее вдохновеніе свое изъ обѣихъ. Она внезапно, самымъ неожиданнымъ образомъ и такъ, что этимъ нельзя было оскорбляться, узнала, что цѣлые семи лѣтъ владѣла сердцемъ, полнымъ мужества, умомъ возвышеннымъ,-- владѣла, можетъ-быть, геніальнымъ человѣкомъ! Она видѣла, что можетъ располагать его судьбою, что на ней лежитъ забота о душѣ его, что она внезапно возведена въ роль Беатриче -- идеала всѣхъ женщинъ, способныхъ постигать идеальное, и, признаемся, почувствовала въ глубинѣ души своей глубокую гордость. Это чувство, можетъ-быть, не было такъ религіозно, какъ того должно было бы ожидать отъ кроткой воспитанницы отца-Эмери; но какая женщина, спросимъ мы, какъ бы она ни была смиренна, добросовѣстно отвергнетъ безкорыстное обожаніе и втайнѣ не согласится взойдти на алтарь, чтобъ тамъ безмолвно и подъ покрываломъ вдыхать въ себя чистый ѳиміамъ жертвенный?