Еслибъ Нелида была опытнѣе, еслибъ она была менѣе-чиста, словомъ, еслибъ мысль о преступленіи могла къ ней приблизиться, она испугалась бы опасности, которой подвергалась, принимая подъ свою кровлю, въ глубокомъ уединеніи, человѣка, котораго страстно любила. Самое слабое вниманіе къ самой-себѣ открыло бы ей, что эта внезапная покорность грустному существованію, эти радости милосердія, которыя она ощущала теперь полнѣе, нежели когда-либо, прелесть этихъ книгъ, которыхъ чтеніе волновало ее, и наконецъ сила и здоровье, видимо къ ней возвращавшіяся,-- все это имѣло и могло имѣть только одну причину: любовь. Она поняла бы, что въ томъ отчаянномъ положеніи, въ которомъ засталъ ее Германъ, она отвергла бы всѣ услуги, не допустила бы при себѣ ничьего присутствія; она спросила бы себя, съ такою ли свободой оперлась бы она на руку г. де-Вернеля, тронула ли бы книга, прочтенная г. де-Соньянкуромъ, таинственную струну ея сердца. Но Нелида была такъ невинна, что не могла быть благоразумной; она такъ же мало сомнѣвалась въ себѣ, какъ мало сомнѣвалась въ другихъ.
Такъ прошелъ мѣсяцъ. Съ каждымъ днемъ Германъ все болѣе-и-болѣе увѣрялся въ томъ, что онъ любимъ, а также и въ томъ, что будетъ отвергнутъ; гордость его была поражена смертельно; всѣ дурныя страсти страшно боролись въ душѣ его. Нелида, на видъ болѣе спокойная, была снѣдаема измѣнническимъ ядомъ, мало-по-малу проникавшимъ въ самую глубину ея сердца, но еще необнаруживавшимся видимыми признаками; но ея гибельная увѣренность должна была разрушиться при первомъ случаѣ.
Однажды вечеромъ,-- это было въ послѣдніе дни іюля,-- оба молодые пустынника замка Вика, по обыкновенію, сидѣли другъ возлѣ друга въ гостиной нижняго этажа. Цѣлый день былъ ненастенъ; въ эту минуту громъ рокоталъ надъ замкомъ, многочисленныя молніи проницали герметически-закрытыя ситцевыми занавѣсами окна и бросали въ мрачную комнату бѣглые лучи свѣта. Одна лампа освѣщала столъ и книгу, изъ которой Германъ съ лихорадочнымъ волненіемъ и прерывающимся голосомъ читалъ признанія Сен-При Юліи въ первыхъ письмахъ "Новой-Элоизы". Нелида, уже нѣсколько ночей страдавшая безсонницей, чувствуя въ эту минуту ослабляющее вліяніе полной электричествомъ атмосферы, встала съ своего мѣста и сѣла на диванъ, нѣсколько далѣе. Въ Германѣ родилась дѣтская досада. Не смѣя перервать чтенія, онъ время-отъ-времени кидалъ на г-жу де-Керваэнсъ жадные взоры, все ожидая подстеречь на лицѣ ея движеніе, которое бы соотвѣтствовало его чувствамъ; но на высокомъ, блѣдномъ челѣ ея, на серьёзныхъ устахъ, въ этомъ склоненномъ тѣлѣ, одѣтомъ въ бѣлое, не было замѣтно никакого волненія.
Въ нетерпѣніи, раздраженный этимъ спокойствіемъ, которое казалось ему почти оскорбленіемъ, Германъ возвышалъ голосъ и придавалъ ему болѣе и болѣе страстное выраженіе. Наконецъ, онъ сталъ декламировать нѣкоторыя мѣста такимъ сильнымъ голосомъ и съ такими жестами, что невозможно было сомнѣваться въ томъ, что онъ хочетъ примѣнить ихъ къ Нелидѣ,-- напрасно! Г-жа де-Керваэнсъ оставалась неподвижною, не прерывала его, не поднимала глазъ: ни одна складка платья ея не шевелилась на шелку дивана. Слышалось только правильное и болѣе и болѣе ослабѣвавшее дыханіе ея. Оскорбленный, вышедшій изъ терпѣнія, восторженный словами своими, раздававшимися въ звучномъ пространствѣ, Германъ, не владѣя больше собою, далеко отбросилъ книгу и подошелъ къ дивану, рѣшившись наконецъ открыть этой надменной женщинѣ, нехотѣвшей ничего понимать, весь пылъ своей страсти. Но вдругъ онъ остановился, увидя, что она спитъ или лежитъ безъ чувствъ. Глаза Нелиды были закрыты, губы безцвѣтны: ослабѣвшая рука ея свѣсилась съ подушки. "Нелида!" сказалъ Германъ, невольно испуганный этой неподвижностью. Она не отвѣчала. "Нелида!" повторилъ онъ. Она не сдѣлала ни малѣйшаго движенія. Въ испугѣ онъ положилъ руку на ея сердце, случайно или съ намѣреніемъ раздвинулъ складки ея полураскрытаго платья и съ трепетомъ увидѣлъ прекраснѣйшія формы, какія когда-либо удавалось видѣть глазамъ молодаго художника. Голова его закружилась. "О Галатея!" вскричалъ онъ, заключая ее въ страстныя объятія: "божественный мраморъ, пробудись въ объятіяхъ твоего любовника, пробудись для жизни, пробудись для любви..."
Нелида раскрыла глаза и, внезапно пришедъ въ себя, вырвалась изъ объятій Германа; онъ не посмѣлъ ее удерживать,-- столько уваженія внушалъ взглядъ, который она ему бросила. Она медленно, молча подошла къ окну, отворила его, не смотря на грозу, и оперлась на балконъ, на который начинали падать крупныя дождевыя капли. Германъ упалъ на оставленное ею мѣсто и залился слезами.
XIV.
Возвратясь въ свою комнату, г-жа де-Керваэнсъ провела остальную часть ночи въ одномъ изъ припадковъ, производимыхъ и объясняемыхъ только самыми удивительными контрастами нашей природы, борьбой самыхъ жестокихъ искушеній, самыхъ противоположныхъ условій, самыхъ песогласимыхъ намѣреній.
Подъ двойнымъ вліяніемъ грозы, наполнявшей атмосферу, и той лихорадки юности, долго подавляемой, которая наконецъ сказалась со всей своей силою, Нелида увидѣла передъ собою, какъ-будто при блескѣ зловѣщей молніи, лицомъ-къ-лицу страшную истину. Туманъ спалъ съ глазъ ея. Во второй разъ жизнь ея, которую она считала навсегда-установившеюся, быта потрясена до основанія; Германъ появлялся къ ней вторично и вторично овладѣвалъ ея существованіемъ. Онъ, котораго она бѣжала, котораго она могла ненавидѣть, котораго она могла презирать, возвращенный къ ней силою своей несокрушимой воли, еще разъ дѣлался полнымъ властелиномъ ея мыслей.
Въ такомъ положеніи, женщина менѣе-энергическая нашла бы въ самой нерѣшимости своей мнимую твердость. Женщины, боязливыя и мечтательныя въ одно и то же время, неспособныя измѣрить твердой рукою глубину своей совѣсти, скрываютъ отъ себя опасность, чтобъ избѣжать битвы, и увеличиваютъ въ собственныхъ глазахъ могущество своей добродѣтели въ пользу своей слабости. Подобныя уловки были несовмѣстны съ природнымъ чистосердечіемъ Нелиды, ни разу неизмѣнившимся ни правилами, ни примѣрами свѣта. Подобная женщина не могла позволить себѣ, полусоглашаясь, спуститься по незамѣтному склону, дѣлать ошибки, каждый день сожалѣть о нихъ и каждый день ихъ увеличивать. Нѣтъ, она умѣла строгимъ взоромъ обнять всю обширность своего недуга. Она осмѣлилась сказать себѣ, что еще подобный день, еще подобный часъ, и она падетъ. Съ трепетомъ поняла она, что одно спасеніе для нея въ немедленной рѣшимости, одна возможность добродѣтели -- въ крайности. Надобно было бѣжать, удалиться отъ Германа, поставить между имъ и собою непреодолимыя преграды, никогда больше не видать его... Бѣжать! но куда? гдѣ найдти прибѣжище? у кого попросить опоры и этой силы противъ себя-самой, въ необходимости которой сознаются самыя закаленныя души въ часы мученій?.. Тимолеонъ?.. При этой мысли она блѣднѣла отъ негодованія; справедливая и благородная гордость оскорбленнаго сердца вставала въ ней. Внутренній голосъ говорилъ ей, что подобная слабость будетъ непоправимой ошибкой; этотъ человѣкъ, столь мало стоющій уваженія, имѣвшій на ея неопытность легкое вліяніе перваго впечатлѣнія, былъ неспособенъ ни понять, ни поддержать героизмъ великой жертвы. Онъ увлечетъ ее снова, онъ удержитъ ее съ собою въ пустой и ребяческой сферѣ, гдѣ вскорѣ погаснутъ элементы величія и силы, которые страсть открыла ей въ собственномъ ея сердцѣ. Съ Тимолеономъ, предполагая, что онъ возвратится къ чувствамъ долга и нѣжности, ожидало ее нравственное одиночество, худшее смерти или пошлыя веселости, на которыя она не могла больше смотрѣть безъ отвращенія. Когда великая любовь забилась въ великомъ сердцѣ, когда черезъ нее чувство вѣчной истины вошло въ мощную душу, всѣ эфемерныя условія, всѣ мелкіе размѣры общественной жизни до того уменьшаются и сглаживаются, что къ нимъ начинаешь чувствовать сожалѣніе и вскорѣ перестаешь вѣрить въ ихъ существованіе... Итакъ для Нелиды былъ возможенъ одинъ только выборъ: жить или умереть, -- жить любовью, безъ мѣры, границъ и конца; умереть, если вѣрность пообдуманнымъ клятвамъ, уже нарушеннымъ тѣмъ, кому онѣ были даны, требовала, чтобъ она подавила любовь свою.
Ей не представлялась возможною никакая сдѣлка между неограниченной свободой и строгимъ долгомъ. Святая гордость чистоты не была ни разу оскорблена въ сердцѣ этой благородной женщины. Скрывать подъ супружескимъ кровомъ клятвопреступное чувство, уступить любовнику, продолжая принадлежать мужу, быть окруженною уваженіемъ, которое свѣтъ расточаетъ лицемѣрной внѣшности; предаваться, подъ сѣнью лжи, низкимъ и бѣглымъ наслажденіямъ, -- въ этомъ состоятъ пошлыя добродѣтели женщинъ, созданныхъ судьбою одинаково-безсильными противъ добра, которое онѣ признаютъ, и противъ зла, которое влечетъ ихъ, одинаково-неспособными и къ покорности и къ возстанію; лишенными и мужества, рѣшающагося носить цѣпи, и смѣлости, стремящейся разбить ихъ.