-- Напрасно я желала этихъ вишенъ, тихо сказала она:-- воровать дурно.
-- Теперь ты станешь читать мнѣ проповѣдь? Ѣшь вишни и не плачь, а то дядя Жиро подумаетъ, что мы его боимся.
Успокоившись безполезными криками и видя, что маленькій негодяй не обращаетъ на нихъ никакого вниманія, дядя Жиро ушелъ съ берега, клянясь, что будетъ жаловаться полевому стражу. Перепуганная Нелида возвратилась въ замокъ, гдѣ ее строго побранили за плохое состояніе ея туалета. Мать Германа, г-жа Рень е, жившая въ небольшомъ домикѣ въ деревнѣ, успокоила сварливаго сосѣда небольшимъ количествомъ денегъ и множествомъ ласковыхъ словъ. Что жъ касается до Германа, то, вмѣсто всякаго извиненія, отъ него могли добиться только слѣдующихъ словъ, сказанныхъ гордо и презрительно: "Онѣ вовсе не были такъ хороши эти вишни! къ-тому же, я нарвалъ ихъ не для себя."
I.
Прошло четыре года. Нелида поступила въ монастырь Аннонсіады, чтобъ приготовиться тамъ къ первому причащенію, которое отлагали годъ отъ года, опасаясь за ея постоянно-слабое здоровье. Она должна была остаться въ пансіонѣ, которымъ управляли монахини Аннонсіады, до восьмнадцати лѣтъ; въ эти лѣта заранѣе рѣшено было выдать се замужъ. Виконтесса Геспель была совершенно порабощена принятыми въ свѣтѣ понятіями. Въ бракѣ видѣла она устройство, дававшее женщинѣ положеніе въ обществѣ; женитьба, въ ея глазахъ, была сдѣлкою болѣе или менѣе выгодною, шансы которой слѣдовало разсчитать съ перомъ въ рукѣ, въ конторѣ нотаріуса. Основательно предполагая, что дѣвица Тьёлле, наслѣдница значительнаго состоянія, сдѣлается предметовъ поклоненій со стороны выгоднѣйшихъ жениховъ, лишь-только объявится о намѣреніи выдать ее замужъ, она заключила, что ей можно избавить себя на нѣсколько зимъ отъ обязанности вывозить ее на балы, куда она еще съ большимъ удовольствіемъ ѣздила на собственный свой счетъ. Нелида не знала ея намѣреній; но еслибъ и знала, они не произвели бы на нее никакого дѣйствія: она была отъ природы кротка и покорна, привыкла инстинктивно уважать тётку и еще ни разу не отдавала себѣ отчета ни въ мнѣніяхъ своихъ, ни въ желаніяхъ. Она вступила въ монастырь безъ отвращенія и вскорѣ, не смѣя сама въ томъ сознаться, почувствовала себя счастливѣе, нежели въ домѣ своей тётки.
Въ образѣ жизни религіозныхъ общинъ есть какая-то прелесть, влекущая и обольщающая людей съ живымъ воображеніемъ. Эти различныя существованія, слитыя въ одно, этотъ невидимый уставъ, которому все подчиняется, безмолвіе на всѣхъ устахъ, покорность, это безмолвіе воли во всѣхъ сердцахъ; молодыя женщины, покрытыя трауромъ, сладостными голосами поющія погребальныя пѣсни; мощные звуки органа, гудящіе подъ робкими руками; религіозныя строгости, прикрытыя трогательной граціей; какое-то невыразимое смѣшеніе веселья и печали, смиренія и восторженности, видное на лицахъ меланхолически-кроткихъ, -- все это плѣняетъ потрясенныя чувства и невольно овладѣваетъ сердцемъ. Нелида болѣе, нежели всякая другая женщина, должна была съ восхищеніемъ подойдти къ этому источнику чистой поэзіи монастырской жизни. Она была одарена нѣжной организаціей; душа ея была полна вѣры и расположена къ мистическимъ мечтаніямъ. Нѣкогда, въ прекрасный солнечный день, робкое дитя, бѣлое, какъ водяная линія, и гибкое, какъ тростникъ, росшій въ прудѣ виконтессы Геспель, болтливая бунтовщица, бѣгавшая безъ стыда и застѣнчивости съ мальчикомъ по полямъ, она теперь стала тихой и серьёзной дѣвицей не совсѣмъ-обыкновенной красоты: но весеннія розы не развернулись на ея щекахъ; задумчивыя уста ея не полурастворились довѣрчивой улыбкой юности; походка ея медленна; въ голосѣ дрожатъ слезы; изъ-подъ вѣкъ, тихо подымающихся, смотрятъ томные взоры, кажется, полные предчувствія и умоляющіе судьбу о помилованіи; можно сказать, что все въ ней было предвѣстіемъ страданія.
Угадавъ, съ проницательностью женщины и монахини, сколько нѣжной воспріичивости таилось въ кроткомъ созданіи, которое ей было ввѣрено, начальница монастыря приняла ее подъ свое особенное попеченіе, и вмѣсто того, чтобъ помѣстить въ дортуарахъ, приказала приготовить для нея особую келлью рядомъ съ своею; келлью эту, по ея приказанію, убрали съ особеннымъ стараніемъ. Кровать краснаго дерева была закрыта кисейными занавѣсками; небольшой коверъ, правда, очень-тонкій и узкій, изъ опасенія соблазна для прочихъ сестеръ, непривычныхъ къ подобной роскоши, былъ постланъ около кровати, чтобъ молодая дѣвушка могла становиться на него утромъ и вечеромъ, не касаясь холодной плиты; въ изголовье начальница сама повѣсила распятіе драгоцѣнной работы; насупротивъ его голая стѣна украсилась гравюрою Пречистой Дѣвы, съ древняго мастера; и -- вещь неслыханная въ строгой монастырской жизни,-- настоятельница велѣла принести изъ сада и повѣсить надъ образомъ двѣ вѣтки бѣлаго вереска, приказавъ перемѣнять ихъ, лишь-только оыѣ завянутъ. Туалетъ съ зеркаломъ и два стула изъ фиговаго дерева дополняли убранство келльи; единственное окно ея отворялось въ рощу изъ цвѣтущихъ липъ, откуда летѣли сладостные ароматы.
Настоятельница приходила сюда почти каждый день, по окончаніи вечерней службы, садилась на постель къ Нелидѣ, уже ложившейся спать, и разговаривала съ нею то о приближавшемся причащеніи, то объ опасностяхъ свѣта, гдѣ будетъ жить она, то, наконецъ, о книгахъ, которыя она читала, и которыхъ символы и тайный смыслъ она объясняла ей съ рѣдкой возвышенностью мысли и съ необыкновеннымъ даромъ убѣжденія и краснорѣчія. Съ каждымъ днемъ настоятельницѣ больше и больше правилась ея пансіонерка, которая, съ своей стороны, страстно къ ней привязалась. Мать-Елизавета, такъ ее звали, имѣла въ свѣтѣ знаменитое имя и подъ смиренной шерстяной рясой еще легко было увидѣть въ ней привычку къ тому невольному нравственному вліянію, которое даютъ женщинамъ высокое рожденіе и красота. Впрочемъ, она не была красива, хотя ей было едва тридцать лѣтъ; она страдала. Овалъ лица ея былъ бы совершенно-правиленъ, еслибъ печаль не вдавила щекъ ея; прямой и правильный носъ, тонкія очертанія поблѣднѣвшихъ губъ, напоминали въ ней благороднѣйшія произведенія ваянія; но ея черные, пламенные и сухіе глаза впали, и лобъ былъ исчерченъ морщинами, странно сжимавшимися при малѣйшемъ пасмурномъ движеніи ея черныхъ бровей; все въ ней носило слѣды страшной борьбы страстей, скорѣе подавленныхъ, нежели погасшихъ. Еслибъ вы видѣли, какъ она шла на хоры, высокая и нѣсколько сгорбленная подъ длиннымъ чернымъ покрываломъ, съ серебрянымъ крестомъ, блиставшимъ на груди ея, душею вашею овладѣло бы чувство, полное уваженія, изумленія, любопытства и страха; въ ней была какая-то тайная сила, въ одно и то же время привлекавшая и отталкивавшая; казалось, она таила въ себѣ великое призваніе, подавленное судьбою.
Однажды вечеромъ, обойдя позже обыновеннаго дортуары, она замѣтила огонь въ комнатѣ Нелиды. Раздраженная такимъ ослушаніемъ и злоупотребленіемъ ея снисходительности, начальница быстро вошла къ Нелидѣ, чтобъ сдѣлать ей на этотъ разъ строгій выговоръ за нарушеніе приказанія, которымъ запрещалось сидѣть долѣе положеннаго часа; но гнѣвъ ея утихъ при неожиданномъ зрѣлищѣ. Нелида въ шлафрокѣ стояла на колѣняхъ передъ распятіемъ, съ сложенными на груди руками, поднявъ глаза къ небу и обливаясь слезами.
-- Что съ тобою? вскричала мать-Елизавета въ безпокойствѣ:-- о чемъ ты плачешь? Нѣтъ ли у тебя какого-нибудь горя? Не скрыла ли ты чего-нибудь отъ меня?