-- Ничего, матушка, отвѣчала молодая дѣвушка, вставая и подходя къ ней съ потупленными глазами.
-- Но эти слезы, эти молитвы такъ поздно ночью?
-- Мнѣ грустно, матушка, продолжала она:-- мнѣ очень-грустно.
-- Зачѣмъ же ты не сказала мнѣ этого прежде? Зачѣмъ не открыла мнѣ своей печали?
Настоятельница сѣла около ея постели. Нелида помѣстилась у ней въ ногахъ, и, взявъ ея руку, приложила къ ней горячія губы.
-- Развѣ ты грустишь о томъ, что живешь здѣсь? продолжала мать-Елизавета, видя, что молодая дѣвушка молчитъ.
-- Можете ли вы это думать? Напротивъ, я только того и опасаюсь, что меня возьмутъ отсюда слишкомъ-рано. Свѣтъ страшитъ меня; при мысли о томъ, что мнѣ должно будетъ вступить въ него, я чувствую какое-то непонятное безпокойство; мнѣ кажется, что я непремѣнно оскорблю въ немъ Бога и погублю свою душу. Мнѣ безпрерывно слышится внутренній голосъ, который говоритъ, что я должна умереть... умереть или... но я не смѣю продолжать...
-- Говори, дитя мое, сказала настоятельница, сжимая руку Нелиды своей исхудавшей рукою.
-- Или, матушка, я должна никогда не разставаться съ вами, никогда не видѣть свѣта; постричься...
-- Избави тебя Богъ отъ этого! воскричала настоятельница дрожащимъ голосомъ.