-- Анатоль правъ, сказала Нелида Герману, передавая ему записку, которая жгла ей глаза: -- ты долженъ идти къ г-жѣ С...; это тебя разсѣетъ.
-- Вотъ первое жосткое слово, которое ты мнѣ говоришь, Нелида. Давно ли мнѣ надобно разсѣеваться отъ моего блаженства? Но, къ-несчастію, Анатоль слишкомъ-правъ: мнѣ надобно работать, жить, и потому нужно покориться печальнымъ требованіямъ общества, въ которомъ я нуждаюсь... Ты будешь скучать, Нелида?
-- Я, мой другъ? возразила она съ ангельской кротостью:-- ни минуты. У меня есть ноты, которыхъ я еще не открывала; это фортепьяно превосходно. Къ-тому же, мнѣ еще надобно привесть въ порядокъ для своего гербарія растенія, которыя мы сушили въ Валленштадтѣ. Ты вѣдь знаешь, я хочу собрать валленштадтскую флору, прибавила она, стараясь улыбнуться.
Въ четыре часа, Анатоль зашелъ за Германомъ; Нелида осталась одна. Вѣрная своему обѣщанію, она открыла фортепьяно и хотѣла пѣть; но во рту у ней была горечь; ей тѣснило грудь. Она взяла свои растенія и стала раскладывать ихъ по столу... Тогда сердце ея наполнили воспоминанія объ озерѣ, о горахъ, объ уединеніи, о счастливой любви, -- и крупныя слезы, долго удерживавшіяся, потекли на завядшіе стебли и на блѣдныя коронки этихъ цвѣтовъ, собранныхъ нѣкогда въ радостномъ упоеніи. Испытаніе было не по силамъ. Она быстро отошла отъ стола и, рѣшившись не принуждать себя болѣе, кинулась въ кресло, опустила голову на руки и стала думать о Германѣ. Она представляла себѣ, какъ онъ входитъ въ гостиную г-жи С.... сочиняла нѣсколько разговоровъ, которые могли происходить между имъ и хозяйкою дома. Но мало-по-малу голова ея, истощенная этой работой, пришла въ разстройство, и вскорѣ она впала въ такое состояніе, что могла только слѣдить съ возрастающимъ безпокойствомъ за непримѣтнымъ движеніемъ стрѣлки по циферблату и слушать смятеннымъ ухомъ бой сосѣднихъ часовъ, отвѣчавшихъ другъ другу и бившихъ одни за другими, съ могильною медленностью.
Германъ обѣщалъ воротиться въ восемь часовъ. Въ восемь часовъ безъ пяти минутъ, онъ сильно зазвонилъ у дверей. Нелида вспрыгнула съ креселъ, побѣжала къ нему и повисла ему на шеѣ; онъ тысячу разъ прижималъ ее къ своему сердцу, какъ-будто пріѣхалъ изъ дальняго путешествія; и точно, онъ возвратился издалека,-- онъ возвратился изъ св ѣ та.
Послѣ минутнаго молчанія, во время котораго любовники расточали другъ другу самыя нѣжныя ласки, Нелида посадила Германа въ кресло, съ дѣтской граціей сѣла къ нему на колѣни и сказала: "Теперь разскажи мнѣ о твоемъ долгомъ отсутствіи".
Между-тѣмъ, какъ она тонкими пальцами своими перебирала густые локоны молодаго художника, онъ пересказывалъ ей сухой, педантическій и натянутый разговоръ кружка, въ которомъ онъ имѣлъ честь находиться, тонко и оригинально очертивъ ей мужчинъ и женщинъ, которымъ былъ представленъ. Нелида кончила тѣмъ, что расхохоталась надъ этою картиною, показывавшею смѣшныя стороны жизни маленькаго города.
-- Не было ли тамъ молодыхъ женщинъ? спросила она.
-- Были двѣ, слывущія здѣшними красавицамъ!, отвѣчалъ Германъ, и, взявъ карандашъ, начертилъ на картѣ талію, лицо, поступь и видъ этихъ аллоброгскихъ нимфъ, какъ онъ ихъ называлъ. Онъ наблюдалъ ихъ какъ живописецъ: ничто отъ него не ускользнуло. Нелидѣ лучше хотѣлось бы, чтобъ въ этомъ наблюденіи было меньше точности, особенно, когда онъ сталъ дѣлать сравненія, которыя, не смотря на то, что были совершенно въ ея пользу, произвели на нее непріятное впечатлѣніе. Сравнивать ее съ другими женщинами -- значило ставить ее наряду, давать ей мѣсто между ними. Нелидѣ никогда не пришло бы въ голову сравнивать Германа съ кѣмъ бы то ни было! Для нея съ одной стороны былъ родъ человѣческій, съ другой -- ея любовникъ, одинъ и несравненный, какъ всякій человѣкъ, любимый нѣжной и страстною женщиною.
Два мѣсяца прошли безъ всякой видимой перемѣны въ жизни двухъ любовипковъ. Г-жа де-Керваэнсъ получила отвѣты отъ своей тётки и пріятельницы; сердце ея было растерзано этими отвѣтами. То было жестокое и послѣднее обольщеніе, окончательно закалившее ея мужество и заставившее ѣѣ совершеннѣе, безусловнѣе, чѣмъ когда-либо, заключиться въ своей любви, какъ въ неприступной крѣпости. Вотъ что писала ей г-жа Геспель: "Я пишу вамъ, потому-что вы, какъ кажется, этого желаете, хоть я никакъ нѣ могу понять, какую цѣну можетъ имѣть для васъ письмо мое. Вы въ послѣдній разъ увидите мой почеркъ. Вы поношеніе своей фамиліи; вы обезславили ее тѣмъ, что гораздо-хуже преступленія: вы сдѣлали себя предметомъ насмѣшекъ. Мужъ вашъ показалъ себя человѣкомъ, умѣющимъ соблюсти тактъ. Возвратившись изъ путешествія, болѣе нежели оправдываемаго предшествовавшими отношеніями, о которыхъ вы, вѣроятно, не знали, онъ объявилъ тѣмъ изъ своихъ друзей, которые имѣли право его спрашивать, что вы всегда были подвержены припадкамъ, обратившимся теперь въ сумасшествіе. Впрочемъ, онъ не произноситъ больше вашего имени и объявилъ мнѣ, что приказалъ отдавать всѣ ваши доходы моему нотаріусу, который будетъ беречь ихъ для васъ. Ему ничего больше не оставалось дѣлать; онъ не могъ рѣзаться съ низкимъ человѣкомъ, котораго всѣ мы видѣли въ положеніи почти домашняго лакея. Я не говорю вамъ о томъ, чтобъ вы сдѣлались благоразумнѣе: это невозможно; свѣтъ и ваше семейство закрыты для васъ навсегда. Да сжалится надъ вами Богъ, -- это единственная надежда, которая вамъ осталась."