-- Ты отказался, произнесла она измѣнившимся голосомъ.
-- Отказался? Нѣтъ; почему мнѣ было отказаться?
-- Потому что я не хочу, чтобъ ты былъ у ней! вскричала Нелида, внезапно вставая и устремивъ на Германа взоры, въ первый разъ блиставшіе гнѣвомъ:-- потому-что, можетъ-быть, я также имѣю право требовать, въ свою очередь, жертвы.
И, не дожидаясь отвѣта, въ припадкѣ остраго страданія, пересилившаго ея твердость, забывъ всякое благоразуміе и не удерживаясь болѣе, г-жа де-Керваэнсъ дала волю потоку горечи, который до того времени сдерживали ея гордость и доброта. Она представила своему любовнику патетическую и раздирающую сердце картину страданій, горестей, угрызеній и отчаянія, которыхъ добычею была жизнь ея съ того времени, какъ эта чужестранка похитила у ней сердце мужа; въ-особенности съ того времени, когда Германъ, употребивъ во зло великодушную довѣренность, увлекъ ее на роковую дорогу.
Казалось, ее вдохновлялъ демонъ мщенія; горькое краснорѣчіе лилось изъ устъ ея, обыкновенно безмолвныхъ. Покорность судьбѣ, истощенная собственными своими усиліями, не сдерживала болѣе души ея; наконецъ, въ ней говорила одна истина.
Она была прекрасна тогда, эта женщина, вышедшая изъ себя. Негодованіе оживляло щеки ея грустнымъ цвѣтомъ; глаза ея блистали молніями, голосъ дрожалъ, въ жестахъ ея вдругъ появилось странное величіе. Германъ смотрѣлъ на нее съ удивленіемъ. Не столько проникнутый глубокимъ смысломъ словъ ея, сколько пораженный какъ художникъ этою новою въ ней формою красоты, онъ нѣсколько времени созерцалъ ее молча. Потомъ, увлеченный однимъ лишь энтузіазмомъ, къ которому только и былъ способенъ, воскликнулъ: "Ты божественна, Нелида; никогда Малибранъ не была увлекательнѣе!"
Эти слова нанесли г-жѣ де-Керваэнсъ рану, отъ которой нѣтъ исцѣленія. Она внезапно остановилась, кинула на своего любовника долгій-долгій взглядъ, въ которомъ сосредоточилась вся сила страданія и упрека, сѣла молча, опять взяла работу, оставленную ею на столѣ и прилежно стала вышивать нѣжные арабески на прозрачпомъ мусселинѣ. Германъ, не находя возможности возобновитъ приличнымъ образомъ раговоръ, то бралъ въ руки, то бросалъ нѣсколько нотъ, лежавшихъ на фортепьяно, потомъ медленію отправился къ двери, ожидая, что г-жа де-Керваэнсъ позоветъ его. Она не подняла головы; онъ вышелъ. Съ этого времени, между ними было не только тайное несогласіе, но начало непріязненности, обоими признанное; зерно ненависти пало въ любовь ихъ.
На другой день, Германъ отправился къ маркизѣ. Нелида не спрашивала его; не было произнесено имени Элизы. Молчаливымъ согласіемъ избѣгали они въ разговорахъ всего, что могло возбудить о ней хотя отдаленное воспоминаніе. Когда начатъ былъ портретъ, Германъ каждый день регулярно проводилъ три или четыре часа въ палаццѣ Зеппони. Правда, онъ вмѣнилъ себь въ непременную обязанность оставаться всѣ вечера съ Нелидою; но эта обязанность, хотя онъ самъ наложилъ ѣѣ на себя, была тяжела для его характера, нетерпѣвшаго никакого принужденія. Такъ-какъ г-жа де-Керваэнсъ никого не принимала, то эти tete-a-tete не были прерываемы; для разговора не было пищи. Германъ чувствовалъ, что неловко говорить о своей свѣтской жизни. Онъ предложилъ читать вслухъ; онъ читалъ со скукой; она слушала безъ удовольствія. Съ каждымъ днемъ становился онъ задумчивѣе, она молчаливѣе. Они были въ періодѣ настойчивой любви, хотѣвшей быть одинокой и исключительной; противъ этой любви природа, недающая человѣку ничего безусловно, начинаетъ съ горькой ироніей обращать ту же самую силу, при помощи которой эта любовь восторжествовала и, кажется, должна была бы сдѣлаться невредимою.
Однажды утромъ, Нелидѣ принесли письмо, въ которомъ она не узнала ли печати, ни почерка. Она очень удивилась, потому-что, получивъ отвѣты отъ тётки и подруги, никому больше не писала. Печаль дѣлаетъ подозрительнымъ. Она ожидала какого-нибудь новаго несчастія и нѣсколько минутъ смотрѣла на тонкія черты письма, которое распечатала, не рѣшаясь однако ни прочесть его, ни посмотрѣть на подпись.
Это письмо содержало въ себѣ слѣдующее: