"Помните ли вы меня? Сохранилось ли въ вашей памяти имя бѣдной Клодины? Я не смѣю надѣяться. Души благородныя, подобныя вашей, вѣчно помнятъ о полученномъ ими благодѣяніи, но не удостоиваютъ вспоминать о тѣхъ благодѣяніяхъ, которыя онѣ расточаютъ. Не смотря на то, я думаю, что мое присутствіе не будетъ вамъ непріятно, и что въ васъ не произведетъ неудовольствія видъ счастія, которое вы устроили, тихой и кроткой жизни, которая принадлежитъ вамъ. Черезъ нѣсколько дней я буду съ вами. Нелида! дитя, вами усыновленное, дитя вашего состраданія выскажетъ вамъ наконецъ всю любовь, которую оно чувствовало къ вамъ и удерживало въ-теченіе долгихъ лѣтъ разлуки... Но сердце увлекаетъ меня. Позвольте разсказать вамъ въ короткихъ словахъ, что со мной происходило съ-тѣхъ-поръ, какъ мы разстались и какъ случилось, что теперь я къ вамъ ѣду.
"Послѣ того, какъ вы вышли изъ монастыря, я впала въ глубокую грусть. Все мнѣ стало ненавистно въ этихъ стѣнахъ, гдѣ васъ больше не было. Я думала только о васъ, говорила толь"ко о васъ, молилась только за васъ. Родители мои, бывшіе три мѣсяца въ отсутствіи, пріѣхали навѣстить меня. Они были удивлены моими успѣхами въ ученіи и еще болѣе удивлялись молей грусти, оказывавшей чувствительность, къ которой меня считали неспособною. Я умоляла ихъ взять меня домой; они съ радостію согласились. Два года провела я въ ихъ помѣстьѣ, въ Туренѣ, кротко, послушно, прилежно занимаясь хозяйствомъ. Маменька начала думать, какъ бы выдать меня замужъ; но это заблужденіе не долго продолжалось; молва о томъ, что я дурочка, дошла прежде меня, и ничто не могло ее уничтожить. Провинція зла, потому-что праздна. Завидовали моему богатству и постановили правиломъ, что честный человѣкъ не долженъ подвергаться опасности имѣть дѣтей-идіотовъ. Общій крикъ разстроилъ однажды сватовство, довольно уже подвинувшееся. Мать моя приходила въ отчаяніе, когда провидѣніе привело въ Тулузу молодаго негоціанта, только-что передъ тѣмъ имѣвшаго случай оказать моему отцу важную услугу. Его пригласили остановиться у насъ. Родители мои разсказали ему свои безпокойства на мой счетъ. Тогда онъ объявилъ, что въ обыкновенныхъ обстоятельствахъ никогда не осмѣлился бы подумать о рукѣ моей; но что теперь онъ предлагаетъ мнѣ значительное состояніе и уважаемое имя. Мать моя колебалась, но отецъ мой человѣкъ безъ предразсудковъ; онъ отвѣчалъ, что надобно только узнать о моемъ мнѣніи на счетъ этого брака. Я съ восторгомъ приняла предложеніе. Мысль о семейномъ счастіи, о дѣтяхъ, которыхъ я буду воспитывать, любить, часто заставляла меня плакать: я начинала опасаться вѣчнаго одиночества. Уже три года какъ я замужемъ -- и я счастливѣйшая женщина! У насъ есть сынъ, котораго мы обожаемъ. Но все это счастіе не помѣшало миг думать о васъ, Нелида. Я часто говорила г. Бернару,-- это фамилія моего мужа,-- о томъ, чѣмъ вы для меня были. Я хотѣла писать къ вамъ; онъ мнѣ отсовѣтовалъ, замѣтивъ, что я, по положенію своему, не могу входить въ дружескія сношенія съ знатной дамой; но когда мы узнали о вашемъ бѣгствѣ изъ Вика, онъ вскричалъ: "Бѣдная женщина, она стремится на свою погибель. Она непремѣнно будетъ несчастлива и покинута; она будетъ имѣть нужду въ насъ, Клодина, и тогда, клянусь тебѣ, она найдетъ двухъ друзей. Постараемся знать постоянно, что съ ней дѣлается!"
"... Простите мнѣ, Нелида, что я трогаю такія тайныя и больныя струны. Мы узнали по слухамъ, что вы несчастливы. Собирались ѣхать въ Неаполь, съ которымъ мой мужъ хочетъ воидти въ коммерческія сношенія. Намъ должно было отправиться въ Марсель и тамъ сѣсть на корабль. "Поѣдемъ черезъ Женеву", сказалъ онъ мнѣ однажды:-- "кто знаетъ? можетъ-быть, мы будемъ ей чѣмъ-нибудь полезны..." Вотъ мы въ Женевѣ, но васъ тамъ нѣтъ. Насъ увѣряютъ, что вы въ Ломбардіи. Мужа моего ожидаютъ въ Неаполѣ почти съ-часа-на-часъ; онъ предложилъ мнѣ отвезть меня въ Ломбардію, и, если вы еще тамъ, оставить съ служителемъ, на вѣрность котораго онъ можетъ положиться. Я согласилась, и черезъ три часа мы отправляемся. О, Нелида, Нелида! да сохранить меня Богъ и доведетъ до васъ, хотя бы мнѣ должно было умереть, васъ обнявши!"
Г-жа де-Керваэнсъ была глубоко тронута этимъ письмомъ, напоминавшимъ ей счастливѣйшіе дни ея жизни, одни, счастливые совершенно. Она не могла удержаться отъ жестокихъ сближеній, бросившихъ жгучее угрызеніе въ ея сердце. Клодина, бѣдная дурочка, Клодина пренебреженная, забытая, о которой она даже не вспомнила, о которой никогда не думала ни въ минуты радостей, ни въ минуты страданій, возвращалась къ ней и кидалась въ ея объятія, когда всѣ другіе ее покидали. У ней, у одного робкаго дитяти, у смиренной мѣщаночки достало и мужества и нѣжности, чтобъ идти наперекоръ общественному мнѣнію и показать себя столько же твердою въ своей безкорыстной привязанности, сколько была тверда Нелида въ эгоизмѣ своей страсти. Ни одно слово этого письма не показывало усилія, заранѣе-принятаго намѣренія; все въ немъ было просто и истинно, во всемъ было видно величіе доброты. А между-тѣмъ, подруга счастливыхъ дней, подруга виновная и прощенная, которой представился неожиданный случай смыть свой проступокъ нѣсколькими дружескими словами, подруга, къ которой она обратилась въ движеніи благороднаго довѣрія, презрительно отвергала ее и сторонилась отъ ея дороги безъ сожалѣнія, безъ вздоха...
-- О, Клодина! сказала г-жа де-Керваэнсъ, говоря сама съ собою:-- какъ видно, что ты не свѣтская женщина! Свѣтъ отбросилъ бѣдную дурочку. Въ-самомъ-дѣлѣ, дурочка, продолжала она съ горечью:-- смѣетъ приближаться къ тѣмъ, которые страждутъ, смѣстъ подавать руку тѣмъ, которыхъ клеймить свѣтъ, смѣетъ любить тѣхъ, дружба съ которыми даетъ безславье!..
И Нелида, давно уже неплакавшая, потому-что страданія ея были жгучи и изсушили въ ней источникъ слезъ, почувствовала, что вѣки ея влажны. Она почти испугалась своего чувства и рѣшилась не повѣрять Клодинѣ своей печали.
Въ тотъ же вечеръ подруги были въ объятіяхъ одна другой. Клодина стала совершенно другою: счастіе сдѣлало изъ нея почти красавицу. Кротость придавала гармонію довольно-неправильнымъ чертамъ ея. Во взорѣ ея еще видны были медленность и неопредѣленность мысли, невѣрящей самой въ себя; но время-отъ-времени онъ блисталъ восхитительнымъ выраженіемъ нѣжности и веселія. Талія ея превосходно развилась; кожа сохранила свѣжесть и атласъ первой молодости. Въ ней во всей была та невыразимая прелесть, которая происходитъ отъ чистоты сердца и ума, невкусившихъ еще познанія добра и зла. Нѣсколько дней прошло въ грустныхъ, но пріятныхъ разговорахъ. Г-жа де-Керваэнсъ спрашивала о своихъ прежнихъ монастырскихъ знакомыхъ; она хотѣла знать въ подробности все, касавшееся настоятельницы.
-- Увы! сказала ей Клодина:-- самые грустные слухи носились о ней, когда я въ послѣдній разъ была въ монастырѣ. Говорили, хоть я и не могу этому вѣрить, что мать Елизавета вышла изъ иночества, оставила монастырь, что она кинулась въ разныя политическія интриги. Говорили о тайныхъ обществахъ, о республиканскомъ заговорѣ. Мнѣ было тяжело слышать какъ поносили женщину, которую я почитаю всѣмъ сердцемъ...
Эта новость не такъ удивила г-жу де-Керваэнсъ, какъ воображала себѣ добрая Клодина. Нелидѣ часто казалось, что буря висѣла надъ головою матери-Елизаветы. Есть натуры, которыя инстинктивно понимаютъ другъ друга. Страстныя души узнаютъ себѣ подобныхъ даже въ осторожномъ молчаніи монастырской жизни.