-- Я вамъ сказалъ, сударыня, прервалъ Германъ, у котораго, не смотря на упоеніе этой безпорядочной ночи, сохранилось еще желаніе уклониться отъ пошлаго маскараднаго приключенія: -- я французъ, холоденъ и сухъ, какъ всѣ французы, и, что еще хуже, влюбленъ, какъ только можно быть влюбленнымъ... въ другую.
-- Ты насмѣхаешься надо мною, сказала маска, кидая руку его, которую она до-сихъ-поръ держала въ своей рукѣ: -- жестокое и необузданное чувство, привлекшее меня къ тебѣ, внушаетъ тебѣ одно презрѣніе. Я должна была это предвидѣть. Итакъ, все сказано. У меня нѣтъ больше причины отъ тебя скрываться. Узнай женщину, которая осмѣлилась любить тебя первая и сказала это тебѣ въ минуту непонятнаго увлеченія; смѣйся надо мною; оскорбляй меня; называй меня самыми гнусными именами: они мнѣ будутъ пріятны, потому-что падутъ на меня изъ устъ твоихъ; презирай меня; насмѣхайся не только надъ моей страстью, но и надо мною; посмотри въ лицо той, которой завтра не будетъ; посмотри на нее этимъ ледянымъ, мертвящимъ взоромъ... Я Элиза Зеппони!
Съ этими словами Элиза отбросила закрывавшій ее капюшонъ; маска ея оторвалась; отъ внезапнаго движенія вырвалась золотая стрѣла, сдерживавшая ея волосы, и черкыя волны ихъ распустились до земли. Щеки ея были блѣдны, какъ мраморъ; глаза блистали въ темнотѣ; губы судорожно сжимались. Истощенная своимъ усиліемъ, она безъ чувствъ упала къ ногамъ Германа.
Легкій ударъ въ дверь заставилъ ее вскочить на ноги. Германъ кинулся, чтобъ вытолкать того, кто осмѣлился бы войдти.
-- Это ничего, сказала Элиза, вдругъ успокоившись и садясь въ кресло:я забыла... это моя горничная приходить напомнить мнѣ, что пора ѣхать домой. Дѣйствительно, сказала она, надѣвая маску и осторожно открывая занавѣски ложи:-- Скала пустѣетъ; должно быть, скоро день... Забудь меня!
-- Никогда! вскричалъ Германъ, не понимая хорошенько, что говоритъ.
-- Въ такомъ случаѣ, до завтра, сказала Элиза съ спокойствіемъ, странно противорѣчившимъ всему случившемуся.
И она сдѣлала знакъ Герману, чтобъ онъ за ней не слѣдовалъ.
Художникъ возвратился домой въ безпокойствѣ, близкомъ къ опьянѣнію. Одѣтый кинулся онъ въ постель и заснулъ свинцовымъ сномъ. Когда онъ проснулся, было очень-поздно. Солнце освѣщало безпорядокъ его комнаты. Вѣроятно, къ нему входилъ слуга, потому-что каминъ былъ затопленъ и на столѣ лежали письма изъ Флоренціи. Увидѣвъ почеркъ Нелиды, онъ почувствовалъ тяжелое впечатлѣніе, похожее на упрекъ совѣсти и заставившее его внезапно принять намѣреніе болѣе благоразумное и благородное, нежели какое можно было ожидать отъ него. Онъ рѣшился не идти на свиданіе къ маркизѣ и тотчасъ же ѣхать во Флоренцію. Не разсуждая болѣе, онъ сталъ приготовляться къ дорогѣ. Принявшись искать въ комнатѣ г-жи де-Керваэнсъ нотъ, которыя она просила его привезти, онъ отворилъ бюро, гдѣ она обыкновенно писала, и наверху увидѣлъ книгу въ черномъ сафьянномъ переплетѣ; онъ не разъ видалъ эту книгу у нея въ рукахъ; но она всегда поспѣшно прятала ее при его приближеніи. Германъ не былъ любопытенъ, но онъ почувствовалъ непреодолимое искушеніе просмотрѣть эту таинственную книгу. Большая часть страницъ были пусты; на другихъ была одна фраза, одно имя, число, молитва къ Богу... Художникъ не былъ такъ спокоенъ, чтобъ могъ отъискивать смыслъ этихъ отрывковъ; но ему попалась страница, написанная еще совершенно-свѣжими чернилами, и онъ прочелъ ее отъ начала до конца съ лихорадочною поспѣпшостью. Вотъ что было начертано на ней рукою Нелиды:
"О, моя грусть! будь велика и спокойна; вырой въ душѣ молей такое глубокое русло, чтобъ никто, даже онъ не услышалъ твоей жалобы. Соверши свое дѣло молча; увлеки съ собою любовь мою далеко отъ береговъ, гдѣ цвѣтетъ надежда. Я не сопротивляюсь твоей горькой водѣ, перестань же пѣниться и рокотать. О, грусть моя! будь велика и спокойна!