"О, мой гн ѣ въ! будь гордъ и великодушенъ; охвати и сожги мое сердце, но не выражайся словами. Останься скрытымъ даже отъ Бога, потому-что ты такъ справедливъ, гнѣвъ мой, что Богъ можетъ исполнить твои желанія, и тогда ты будешь побѣжденъ, ты перестанешь существовать; а я хочу, чтобъ ты былъ безсмертенъ, какъ любовь, которая произвела тебя. О, гнѣвъ мой! будь гордъ и великодушенъ!
"О, моя гордость! закрой навсегда уста; запечатай душу мою тройною печатью. Того, что я говорила, никто не понялъ; того, что я чувствовала, никто не угадалъ. Тотъ, котораго я любила, про"никъ только поверхность любви моей. Тебѣ одной довѣряюсь я. О, гордость моя! закрой навсегда уста мои!
"О, мое благоразуміе! не старайся меня утѣшить; напрасно ты хотѣло бы сдѣлать меня невѣрною моему отчаянно; я знаю, что оно сошло изъ странъ, гдѣ ничто не оканчивается. Въ своей мрачной красотѣ, оно пригласило душу мою на бракъ съ вѣчностью; ничто больше не должно разрывать связывающей насъ цѣпи. О, мое благоразуміе! не старайся меня утѣшить!"
При этомъ чтеніи, у Германа въ жилахъ задрожала кровь. Всѣ его добрыя намѣренія исчезли: худшая часть существа его увлекла его еще разъ. Зубы его застучали отъ гнѣва и бѣшенства; пальцы судорожно сжались отъ ярости; гордости его былъ нанесенъ смертельный ударь. Онъ видѣлъ, что онъ разгаданъ, понять, осужденъ гордостью, которая была больше его гордости, умомъ, имѣвшимъ такую силу, какой онъ не подозрѣвалъ. Женщина, бывшая его рабыней, освободилась, и если соглашалась еще носить его цѣпи, то уже не слѣпо, а сознательно, -- не для того, чтобъ остаться вѣрной другому, но чтобъ остаться вѣрной самой-себѣ. Эта мысль привела его въ страшное бѣшенство. Онъ позвонилъ, приказалъ тотчасъ же подать экипажъ, кинулся въ него, какъ-будто опасаясь, чтобъ его не удержали, и закричалъ кучеру громовымъ голосомъ: "Strada del Corso, palazzo Zepponi!"
VII.
Въ-самомъ-дѣлѣ, Нелида не была больше тою покорною и кроткою женщиной, незнавшею жизни, незнавшею себя, которая, какъ мы видѣли, увлекалась своими мечтами и на удачу выбирала всякій путь, открывавшійся передъ него. Она перенесла великое испытаніе въ судьбѣ человѣческой,-- испытаніе, которое разбиваетъ сердца слабыя, унижаетъ обыкновенныя души, но посвящаетъ въ добродѣтель истинно-добродѣтельныя натуры: она пала. Никто не можетъ постигнуть во всемъ объемѣ ни истинную справедливость, ни истинную благость, если онъ, по-крайней-мѣрѣ разъ въ жизни, не чувствовалъ противоположныхъ направленій своей натуры и слабости существа своего. Въ признаніи всякаго заблужденія, переносимаго съ мужествомъ, есть зародышъ героизма; этотъ зародышъ былъ въ душѣ Нелиды; онъ росъ въ ней уже годъ, онъ укрѣплялся въ ней ежедневно-возраставшимъ чувствомъ отчаяннаго самоотверженія и безплодной преданности.
Строки, прочтенныя Германомъ съ такимъ негодованіемъ, были крикомъ души ея; это была твердая, неизмѣнная рѣшимость страдать молча и до конца, безъ надежды и жалобы вынесть тяжелую муку отъ слишкомъ-поздно узнанной истины. Она отправилась во Флоренцію съ мыслію, довольно-похожею на мысль ея любовника; она хотѣла, чтобъ былъ промежутокъ, такъ-сказать, перерывъ между этими двумя годами обольщенія, сомнѣнія, восторга и отчаянія и тихимъ, твердымъ покорствомъ несчастію, извѣданному до корня. Наконецъ, она увидѣла ясно душу Германа. Она не считала уже его столь великимъ, чтобъ это величіе могло извинить ея заблужденіе. Съ этого времени, ей больше нечего было ожидать отъ будущаго.
Клодина, видя, что она спокойна, занята, въ ясномъ расположеніи духа, обманулась этими признаками, и когда мужъ пріѣхалъ за ней во Флоренцію, радостно сообщила ему о счастливомъ результатѣ своихъ стараній. Онъ не смѣлъ выводить ее изъ заблужденія; но одного взгляда на изнеможенныя черты и лихорадочный цвѣтъ лица г-жи де-Керваэнсъ довольно было для него, чтобъ узнать больше и объяснить иначе это наружное спокойствіе. Германа ждали со-дня-на-день. Онъ не пріѣзжалъ; писемъ не приходило. Клодина начинала тревожиться, но дѣлала видъ, что совершенно-спокойна, придумывала множество невѣроятныхъ объясненій этому непонятному молчанію, полагая, что г-жа де-Керваэнсъ добродушно вѣритъ ея словамъ ибо она ей не противорѣчила. Г. Бернаръ, водившій Нелиду подъ руку по артистическимъ прогулкамъ, которыя они каждый день предпринимали, чувствовалъ, что она съ часа на часъ ходитъ съ большимъ трудомъ, дышетъ съ большимъ усиліемъ, говоритъ болѣе-неровнымъ и нервическимъ голосомъ. Онъ опасался, чтобъ подобная неизвѣстность не продолжались, и искалъ уже предлога, чтобъ ѣхать въ Миланъ, какъ однажды утромъ получилъ на имя г-жи де-Керваэнсъ посылку и заштемпелеванное письмо, которое подалъ ей съ страннымъ біеніемъ сердца. Не смотря на свою скромность, онъ остался возлѣ нея въ то время, какъ она читала. Онъ долго ожидалъ. Нелида, казалось, съ трудомъ разбирала хорошо-знакомую ей руку; письмо было отчаянно длинно.
-- Не оставляйте меня, вскричала наконецъ г-жа де-Керваэнсъ, глядя на него съ потеряннымъ видомъ и схвативъ его за руку, въ которую впилась ногтями. Не оставляйте меня ни на минуту: мнѣ кажется, я схожу съ ума!
И она подала ему письмо, которое только-что прочитала:-- Читайте, читайте! продолжала она: -- читайте скорѣе и скажите мнѣ, что я ошиблась. Это не онъ писалъ, не правда ли?