Пока г. Бернаръ читалъ, Нелида, вперивъ взоры въ его глаза, продолжала сжимать его руку и ждала его перваго взгляда или перваго слова какъ приговора къ жизни или смерти.
Такъ прошло пять минутъ.
-- Остается одно, сударыня, сказалъ наконецъ этотъ холодный и добрый человѣкъ, вставая и принуждая встать вмѣстѣ съ собой г-жу де-Керваэнсъ: -- одно, что еще васъ достойно и согласно съ уваженіемъ вашимъ къ самой-себѣ. Оставьте Италію; возвратитесь во Францію; поѣзжайте въ деревню, къ Клодинѣ. Не рѣшайтесь ни на что въ подобную минуту. Живите и ожидайте. Ожидайте всего отъ времени, отъ себя-самой; вы принадлежите къ числу благородныхъ созданій, которыя не могутъ погибнуть презрѣннымъ образомъ. Не позвольте разрушить себя вредной силѣ, которой вы долго покорялись, страсти недостойной...
-- Ни слова больше! сказала Нелида:-- для того ли, чтобъ жить, или для того, чтобъ умереть, все равно, но вы говорите правду: я должна увидѣть родину. Мнѣ надобно найдти тамъ прощеніе прежде, нежели я оставлю землю.
Вотъ, что Германъ Рёнье писалъ Нелидѣ де-Керваэнсъ, спустя два года послѣ того, какъ увезъ ее:
"Есть страданіе, которое больше, но не спокойнѣе вашего, сударыня: это мое страданіе о томъ, что я не нахожу въ вашемъ сердцѣ ни одного изъ тѣхъ чувствъ, въ которыхъ нуждается мое сердце.
"Есть гн ѣ въ болѣе справедливый; это гнѣвъ, возжигаемый во мнѣ несправедливымъ мученіемъ, которымъ вы тяготите жизнь мою.
"Есть гордость, которая выразится только одинъ разъ, потому-что вы смертельно поразили ее. Это гордость человѣка, котораго вы не понимаете, потому-что ваша пугливая душа и вашъ робкій умъ могутъ сочувствовать только пошлымъ натурамъ, покорнымъ мелкимъ условіямъ обыкновенныхъ требованій.
"Есть благоразуміе, говорящее намъ, что мы не можемъ больше понимать другъ друга, что мы должны разстаться до-тѣхъ-поръ, пока глазамъ вашимъ откроется другой свѣтъ, который я не могу васъ заставить видѣть.
"Ваше упорное молчаніе, вашъ раздражительный протестъ противъ моей жизни въ-продолженіе болѣе года, произвели во мнѣ внутреннюю боль, которая, вѣроятно, сдѣлалась бы неизлечимою, еслибъ я не поспѣшилъ освободиться отъ вашего гибельнаго на меня вліянія. Не толкуйте въ дурную сторону словъ моихъ. Я уѣзжаю изъ Милана, удаляюсь на время отъ разрушительнаго дѣйствія, которое вы имѣете на мою душу; но преданность моя остается при васъ. Куда бы я ни поѣхалъ, или гдѣ бы вы ни были, дайте мнѣ вѣсть, и я полечу къ вамъ. Но прежде всего я долженъ спасти въ себѣ художника; пламя, животворившее мой геній должно снова загорѣться. Оно погасло бы въ той атмосферѣ, въ которой вы хотите, чтобъ я жилъ.