При этомъ горькомъ упрекѣ, Нелида вырвалась изъ объятій монахини и молча сѣла въ кресло.
-- Судьба моя свершилась, сказала она, видя, что мать-Елизавета не прерываетъ молчанія.
-- Судьба! пустое слово! Наша судьба -- это нашъ характеръ, наши способности, которыя или управляются нашею волею, или низко покидаются ею. Кто же осмѣлится сказать передъ смертнымъ часомъ, что самъ вполнѣ окончилъ дѣло, достойное похвалъ вѣчнаго художника, допущенное въ нѣдра красоты безконечной? Твои способности велики, Нелида; ты должна будешь отдать въ нихъ строгій отчетъ.
-- Я васъ не понимаю, матушка; что же могу я теперь сдѣлать? чего могу желать?
-- Я виновата, сказала монахиня болѣе-кроткимъ голосомъ, съ нѣжностью сжимая руку Нелиды:-- ты не можешь понять смысла словъ моихъ, потому-что я никогда не открывала тебѣ своего сердца. Ты еще не знаешь меня. Не утомлю ли я тебя краткимъ разсказомъ о своей жизни? Когда ты меня выслушаешь, можетъ-быть, мы легко поймемъ другъ друга. Если же не поймёмъ, то увидимъ по-крайней-мѣрѣ, что намъ нельзя оставаться вмѣстѣ. Я возвращу тебя друзьямъ твоимъ отъ которыхъ оторвала тебя съ ревнивой страстью и огромными надеждами, и сама покорно возвращусь къ своей уединенной жизни.
-- Я васъ слушаю всей душою, сказала Нелида, подвигая кресло къ табурету, на которомъ всегда садилась мать-Елизавета.
Монахиня подумала съ минуту и начала такъ:
"Я не помню моей матери. Отецъ мой былъ человѣкъ твердый, холодный, съ положительнымъ умомъ, съ сердцемъ... я никогда не думала, чтобъ у него было сердце. Исключительное занятіе дѣлами, которымъ онъ долго предавался, поглощало въ немъ всю возможность живыхъ порывовъ. Все остальное, считая въ томъ числѣ и дѣтей его, не встрѣчало въ немъ никакого сочувствія. Онъ, казалось, не заботился о томъ, чтобъ быть любимымъ: ему не достало бы для этого времени. Ему достаточно было, что ему повинуются, и въ этомъ всѣ его окружавшіе удовлетворяли его совершенно. Никто не спорилъ, не разсуждалъ о его приказаніи; ему повиновались какъ неизмѣнной силѣ, какъ отвлеченной справедливости, и думали, что стараніе смягчить эту справедливость -- безумство. У меня была еще сестра отъ другой матери, воспитывавшаяся въ Германіи, у своей тётки. Что до меня касается, я оставалась дома не по какимъ нибудь побужденіямъ родительской нѣжности, но только потому-что отцу моему, всегда занятому другимъ, некогда было подумать о томъ, чтобъ отдать меня куда-нибудь. Я никогда не бывала больна, не шумѣла, была очень-сосредоточена и весьма-свободна въ обращеніи. Поэтому я не была для него тягостна, никогда ничѣмъ не давая замѣчать своего присутствія. Такимъ-образомъ, я много лѣтъ оставалась на его глазахъ, и мое присутствіе никогда не было для него ни удовольствіемъ, ни помѣхой. Само-собой разумѣется, что я не получила никакого образованія. Въ шестнадцать лѣтъ, кажется, я еще не умѣла раскрыть книги. Не смотря на то, способности мои не оставались безъ развитія; о, напротивъ! Отецъ мой, неимѣвшій друзей въ томъ смыслѣ, какъ ты и я понимаемъ это слово, имѣлъ тѣсныя политическія связи. Гостиная его обыкновенно была мѣстомъ свиданія министровъ, бывшихъ или будущихъ, и всѣхъ сколько-нибудь замѣчательныхъ лицъ по части дипломатіи, администраціи или журналистики. Тамъ говорили свободно и умно. Судили о людяхъ и обстоятельствахъ съ высшей точки зрѣнія и съ неколебимой строгостью безстрастной логики. Тамъ, въ углу этой гостиной, гдѣ меня скорѣй забывали, нежели позволяли мнѣ находиться, напрягая слухъ и зрѣніе, получила я первое понятіе о томъ, какъ идетъ міръ. Умъ мой, склонный къ наблюдательности, въ серьёзныхъ разговорахъ этихъ избранныхъ умовъ привыкъ къ сильной мысли и энергическому дѣйствію. Ободряемая вниманіемъ одного добраго старичка, ходившаго къ намъ, я нѣсколько разъ осмѣливалась обращаться къ нему съ вопросами, которые его изумили. Онъ сталъ меня разспрашивать и нашелъ, что мнѣ не только извѣстны всѣ предметы, о которыхъ при мнѣ говорили, но что я была способна къ строгимъ логическимъ выводамъ, быстро схватывала настоящую точку зрѣнія на вопросы и часто разрѣшала ихъ по-своему, съ необыкновенною смышлёностью. "Знаете ли" однажды сказалъ онъ одному изъ обычныхъ посѣтителей нашихъ, удивлявшемуся, что я около часа пресерьёзно разговариваю съ нимъ: "знаете ли, что это у насъ маленькая Роландъ? Она напишетъ намъ письмо къ королю, когда будетъ нужно." Это имя осталось за мною.
"Мнѣ хотѣлось узнать, было ли въ мою пользу сравненіе, и я просила секретаря моего отца дать мнѣ мемуары гордой жирондистки. Одно меня въ нихъ поразило и произвело сильное впечатлѣніе на мою душу: это серьёзная роль, которую могла разъигрывать женщина, вліяніе ея на умы мужчинъ и высокая смерть, увѣнчавшая эту геройскую борьбу. И женщины могутъ быть велики, мужественны, могутъ что-нибудь значить. Отъ этой мысли я дрожала какъ въ лихорадкѣ. Удивляясь г-жѣ Роландъ, я хотѣла узнать и другихъ женщинъ, о которыхъ память сохранилась во Франціи. Элоиза, Жанна д'Аркъ, г-жа де-Ментенонъ, г-жа де-Сталь, сдѣлались для меня предметами особаго изученія; потомъ, я расширила кругъ своихъ изслѣдованій и вступила въ область исторіи и философіи. Секретарь моего отца помогалъ мнѣ въ занятіяхъ. Ферезъ былъ человѣкъ съ рѣдкими способностями; въ немъ, подъ молчаніемъ, на которое онъ осужденъ былъ своимъ положеніемъ, кипѣли бурныя страсти; республиканецъ съ головы до ногъ, онъ ждалъ только времени, когда ему достанется небольшое наслѣдство, чтобъ, сдѣлавшись независимымъ, отказаться отъ своей рабской должности и открыто пристать къ партіи, бредившей въ то время соціальною реформою. Видя энтузіазмъ мой къ благороднымъ идеямъ, онъ отложилъ со мной всякую недовѣрчивость, и въ-продолженіи долгихъ свиданій, слѣдовавшихъ за моими занятіями, посвятилъ меня въ намѣренія радикальной молодёжи. Видя въ перспективѣ подобную будущность, я чувствовала, какъ дрожатъ всѣ фибры моего сердца. Вскорѣ дня было недостаточно для удовлетворенія моей страсти къ ученію. Я цѣлыя ночи проводила въ чтеніи, пожирая исторію французской революціи, писателей восьмнадцатаго вѣка и всѣ замѣчательныя произведенія новѣйшихъ соціалистовъ. Я повѣсила у себя надъ столомъ портретъ г-жи Роландъ. Ферезъ увѣрялъ меня, что я похожа на мою героиню. Съ этого времени, таинственный голосъ не переставалъ твердить мнѣ на ухо, что, можетъ-быть, и я нѣкогда....
"Въ это время, смерть тётки заставила моего отца взять къ себѣ дочь, о которой я уже говорила: я никогда не видала ея. Она пріѣхала, по нѣмецкому обычаю, въ сопровожденіи сухощавой и вытянутой старухи, внушившей мнѣ съ самаго начала непреодолимое отвращеніе. Что касается до сестры моей, то, признаюсь, мнѣ было чрезвычайно-трудно привыкнуть къ странному ея виду. Она не была безобразна, по-крайней-мѣрѣ не имѣла того безобразія, которое можно опредѣлить, но рѣшительно была лишена всякой прелести, сколько это возможно въ двадцать-два года, имѣя прекрасный цвѣтъ лица, роскошные волосы и порядочныя черты лица. Была ли она расположена къ необычайной толстотѣ, или китовые усы, которыми она стягивалась, располагали тѣло ея къ противодѣйствію, или она слишкомъ-много ѣла мучнаго или мало думала и страдала, но она была толста до смѣшнаго, до того, что не имѣла человѣческаго образа. Не замѣчая своего несчастія, она еще увеличивала непріятное впечатлѣніе своими неумѣренными претензіями. Она поднимала носъ, закидывала назадъ голову, говорила надменнымъ тономъ и одѣвалась въ яркіе цвѣта, какъ театральная царица. Вступленіе ея въ гостиную моего отца было настоящимъ бѣдствіемъ. Старики разборчивы на красоту.