"Знаете ли, что ваша восхитительная сестрица похожа на одну изъ тѣхъ дутыхъ и пустыхъ лепешекъ, у которыхъ такое дурное имя" сказалъ насмѣшливый и циническій старикъ, давшій мнѣ мое милое прозваніе. Я захохотала, и смѣхъ мои сообщился всѣмъ присутствующимъ. Не знаю, слышала ли моя сестра. Дѣло въ томъ, что она поблѣднѣла, и съ этой минуты я замѣтила, что возбудила въ ней къ себѣ неугасимую ненависть, слѣдствія которой вскорѣ оказались. Съ каждымъ днемъ тайная непріязнь между нами растравлялась болѣе и болѣе. Въ несчастномъ тѣлѣ, которое я описала тебѣ, помѣщался самый хитрый умъ, зараженный, упоенный, набитый мыслію о своемъ превосходствѣ. Мою сестру слушали какъ оракула при гильдбургсгаузенскомъ дворѣ, гдѣ она, какъ француженка, имѣла неоспоримое преимущество. Всего смѣшнѣе было, что и въ Парижѣ она сохраняла гордое и надменное чувство этого преимущества, гордилась тѣмъ, что она француженка, что говоритъ по-французски, правильно пишетъ по-французски, носитъ французскія шляпки. Я никогда не видала тщеславія, которое заблуждалось бы до такой степени. Ея компаньйонка, безстыдно ей льстившая, открыла однажды, что я не училась систематически, какъ учатъ въ пансіонахъ, и что фразы мои не всегда выглажены съ грамматической правильностью. Я думаю, она плакала отъ радости, и съ сострадательнымъ пренебреженіемъ совѣтовала мнѣ попросить у сестры трактатъ о нарѣчіяхъ мѣста, сочиненный ею для молодой гильдбургсгаузенской принцессы, копій съ котораго просили ко всѣмъ дворамъ Германіи, потому-что сестра моя, изъ скромности, никакъ не соглашалась его напечатать. Я превозмогла себя болѣе обыкновеинаго и обѣщала совѣтоваться съ Евфрази о нѣкоторыхъ затрудненіяхъ въ синтаксисѣ. Но это ни къ чему не послужило. Зависти не обманешь. Не смотря на ослѣпленіе самолюбія, она не могла не замѣтить, какъ мало эффекта производитъ он въ гостиной отца своими безконечными разсужденіями о причастіяхъ и неизмѣримыми описаніями церемоній гильдбургсгаузенскаго двора. Мало-по-малу, рѣдкіе гости, изъ учтивости подходивщіе къ дивану, на которомъ она возсѣдала съ оффиціальнымъ величіемъ, начали дезертировать и толпились въ амбразурѣ окна, около табурета, очень-похожаго на этотъ, прибавила мать-Елизавета, у которой воспоминанія юности сгладили на нѣсколько минутъ морщины съ мрачнаго и задумчиваго чела. "Тамъ, помѣстившись довольно-неловко, я сидѣла, съ работой въ рукахъ, изрѣдка бросая въ разговоръ слово или даже взглядъ, придававшіе ему новую живость и ту прелесть, которую скоро теряютъ мужскіе споры, если при этомъ нѣтъ женщины, чтобъ сдерживать ихъ въ границахъ умѣренности и деликатности. Сестра моя стала сердиться и, по своей дальновидности, убѣдилась, что пока я останусь въ домѣ, ей не только нельзя будетъ произвести ни малѣйшаго эффекта, но, что всего важнѣе, не найдти себѣ мужа. Она рѣшилась вытѣснить меня какимъ бы то ни было способомъ. Я сама помогла ей своимъ неблагоразуміемъ. Какъ я уже тебѣ сказала, я страсно любила ученые и серьёзные разговоры моего молодаго учителя. Цѣлый день онъ былъ очень занятъ; мнѣ казалось всего проще видѣться съ нимъ у себя въ комнатѣ, послѣ чая, который подавали въ десять часовъ. Я читала ему извлеченія изъ прочитанныхъ мною книгъ, объясняла трудности, задерживавшія меня. Эти свиданія продолжались иногда очень-долго; случилось то, что непремѣнно должно было случиться: Ферезъ влюбился въ меня и вступилъ со мной въ переписку; его восторженность и мое невѣдѣніе о значеніи нѣкоторыхъ словъ на языкѣ свѣта придали этой перепискѣ преступный видъ. Сестрица моя и ея компаньйонка были на сторожѣ, перехватили наши письма, извѣстили отца о нашихъ ночныхъ свиданіяхъ. Онъ ужасно разсердился, прогналъ Фереза, велѣлъ позвать меня и объявилъ, что даетъ мнѣ двадцать-четыре часа на размышленіе, что въ это время должна я рѣшиться или выйдти замужъ за одного кузена, которому я уже два раза отказывала, или идти въ монастырь. Отецъ мой, задавая мнѣ такую задачу, былъ совершенно увѣренъ, что я изберу замужство; онъ ошибся. Этотъ кузенъ былъ дворянчикъ изъ Департамента Сены-и-Гарроны, страстный охотникъ и скаредный хозяинъ. Я затрепетала при одной мысли о существованіи, въ которомъ самыми дальними границами и величайшими радостями будутъ управленіе заднимъ дворомъ и приключенія охоты за лисицей. Богъ не далъ мнѣ инстинкта материнской любви; я едва понимала любовь, какъ ее описываютъ въ романахъ, и не могла представить себѣ другаго счастія, кромѣ владычества; уже сердце мое билось только мыслію о великой будущности. Въ послѣднее время, я нѣсколько разъ была въ монастырѣ Аннонсіады, у одной родственницы, постригшейся отъ несчастной любви. Это было слабое твореніе, стонавшее, и жаловавшееся съ утра до вечера. Она часто говорила мнѣ: "Зачѣмъ не ты на моемъ мѣстѣ? ты никогда и никого не будешь любить; съ тебя будетъ довольно повелѣвать; ты здѣсь всѣхъ будешь водить по стрункѣ; не пройдетъ двухъ лѣтъ, какъ тебя сдѣлаютъ настоятельницей." Эти слова, сказанныя на вѣтеръ, врѣзались въ моей памяти. Я всюду искала дороги для моего неопредѣленнаго честолюбія и не находила. Самое блистательное супружество налагало на меня самое худшее иго -- дѣлало зависимою отъ человѣка, который, правда, могъ быть уменъ и благороденъ, но точно также могъ быть глупъ и пошлъ; къ-тому же супружество было хозяйство, гинекеи, жизнь гостиныхъ. Это было почти-вѣрное отреченіе отъ моей душевной силы, отъ разлитія лучей моей жизни на жизнь другихъ, о которомъ сама мысль воспламеняла въ умѣ моемъ неудержимый желанія. Управлять нѣкогда цѣлой общиной и воспитаніемъ двухъ-сотъ молодыхъ дѣвицъ, постоянно возобновляющихся и принадлежащихъ къ высшимъ слоямъ общества представилось мнѣ единственною цѣлію, достойною моихъ усилій. Что, если я могу, говорила я сама себѣ, влить въ эти молодыя сердца чувства, которыми черезъ край полно мое сердце; что, если, вмѣсто надменности и тщеславія, которыми ихъ напитываютъ, внушу я имъ начало равенства; если зажгу въ сердцахъ ихъ восторженную любовь къ народу: вѣдь я произведу реформу... У меня кружилась голова отъ этого слова.
"Я объявила отцу, что хочу вступить бѣлицей въ монастырь Аннонсіады. Онъ съ жалостью улыбнулся, видя въ этомъ одно дѣтское упорство любви, которой идутъ наперекоръ. Сестра моя поддерживала въ немъ эту мысль, зная, что онъ не столько равнодушенъ, чтобъ позволить мнѣ принять такую рѣшительную мѣру, и увѣряла его, что пятнадцать дней, проведенныхъ въ монастырѣ, побѣдятъ мое упрямство. Отецъ не говорилъ со мной больше объ этомъ, и черезъ двадцать-четыре часа, предупредивъ настоятельницу Аннонсіады, отправилъ меня въ монастырь. Прощаясь со мною, Евфрази улыбнулась улыбкой, въ которой выразилось все лицемѣрное удовольствіе мстительной ограниченности.
"Послѣ настоятельницы, я прежде всего увидѣла въ монастырѣ отца-Эмери; его дарованія поразили меня. Я тотчасъ угадала въ немъ человѣка, сходнаго со мною честолюбіемъ, мужествомъ и настойчивостью; казалось, и онъ разгадалъ меня. Эту встрѣчу сочла я дѣломъ Провидѣнія. Я знала, что онъ всемогущъ въ своемъ орденѣ и имѣетъ большое вліяніе въ свѣтѣ. Я мысленно стала смотрѣть на него, какъ на соучастника всѣхъ моихъ замысловъ, и, еще не открывая ему своего сердца, основала на немъ всѣ свои надежды. Вскорѣ послѣ моего вступленія въ монастырь, отецъ мой занемогъ; онъ умеръ наканунѣ дня, назначеннаго для моего постриженія, все ожидая, что я перемѣню намѣреніе и прійду просить у него прощенія. Подъ предлогомъ разсѣянія, но въ-самомъ-дѣлѣ чтобъ испытать меня, меня увезли изъ Парижа и возили по самымъ отдаленнымъ провинціямъ. Поведеніе мое въ-продолженіе шести лѣтъ было самое примѣрное, какое когда-либо видали въ монастырѣ. Въ немъ ничего нельзя было замѣтить, кромѣ величайшей набожности и полнѣйшаго самоотрицанія воли. Сверхъ-того, мое рожденіе и богатство давали мнѣ такія преимущества, что когда насталъ день избранія, я единогласно была выбрана настоятельницею. Получивъ власть, я рѣшилась открыться отцу-Эмери, не сомнѣваясь, что найду въ немъ готовность мнѣ содѣйствовать. Мы имѣли о нимъ разговоръ, который я не забуду во всю жизнь свою. Разговоръ продолжался битыхъ шесть часовъ. Мы начали съ того, что опредѣлили исходный пунктъ; онъ былъ одинъ и тотъ же: сосредоточить въ насъ двоихъ какъ-можно-больше власти; достигнуть внутри монастыря до слѣпаго повиновенія; помогать другъ другу, чтобъ склонить на свою сторону или обмануть тѣхъ изъ нашихъ начальниковъ, которые могутъ намъ препятствовать, льстить молодёжи, намъ ввѣренной, обольщать ее и чрезъ нее вкрасться въ нѣдра семействъ. До-сихъ-поръ, все шло какъ-нельзя-лучше; но вдругъ въ разговорѣ оказался огромный перерывъ. Почва, по которой мы шли безъ всякой осторожности, шумно осѣла; отецъ-Эмери и я увидѣли себя раздѣленными другъ отъ друга цѣлою пропастью. Цѣлью всего этого вліянія, всего внутренняго и внѣшняго могущества для него -- было полное и совершенное возстановленіе прежняго всемогущества его ордена въ пользу всего того, что я считала презрѣнными предразсудками. Онъ намекнулъ мнѣ о тайныхъ связяхъ съ главами аристократіи, о взаимныхъ обѣщаніяхъ, о намѣреніи возстановить порядокъ вещей, приводившій меня въ негодованіе... Я была жестоко изумлена, не могла удержать себя, и въ потокѣ словъ, выразившихъ всѣ надежды мои, столь долго подавленныя, съ ребяческимъ неблагоразуміемъ высказала тайну моей жизни. Отецъ-Эмери долго смотрѣлъ на меня, какъ-будто передъ нимъ была сумасшедшая; потомъ я видѣла, что онъ внутренно творитъ молитву; потомъ онъ объявилъ мнѣ, что я величайшая обманщица, что я обманула его и всѣхъ съ дьявольской ловкостью, но что онъ помѣшаетъ мнѣ быть вредною; что онъ не можетъ отнять у меня власти, принадлежащей мнѣ по новому моему званію, но по-крайней-мѣрѣ будетъ ежеминутно слѣдить за мною и донесетъ на меня при первомъ неблагоразумномъ словѣ, которое у меня вырвется. Впрочемъ, прибавилъ онъ, смягчившись, онъ надѣется на время и размышленіе, которыя вылечатъ мой разсудокъ и возвратятъ меня себѣ-самой.
"Когда онъ меня оставилъ, я въ свою очередь не могла повѣрить, что онъ говорилъ правду; мнѣ казалось, что онъ хочетъ испытать меня... Но это заблужденіе недолго продолжалось, и вскорѣ я встрѣтилась лицомъ-къ-лицу съ самой несчастной участью.
"Слишкомъ-долго будетъ разсказывать тебѣ о всѣхъ мученіяхъ моихъ въ послѣдующіе годы: о безплодныхъ усиліяхъ склонить отца-Эмери хотя на отдѣльныя измѣненія въ курсѣ ученія, о стараніяхъ моихъ около нѣкоторыхъ другихъ духовныхъ лицъ, стараніяхъ, оставшихся напрасными, и наконецъ о совершенномъ бездѣйствіи, на которое я была осуждена ихъ подозрительнымъ надзоромъ. Когда ты вступила въ монастырь, Нелида, я была въ самомъ глубокомъ отчаяніи. Видъ лица твоего, озареннаго небеснымъ свѣтомъ, благородство, величіе и гордость, которыя я разглядѣла въ душѣ твоей, снова зажгли во мнѣ любовь къ жизни, и когда ты мнѣ сказала, что чувствуешь призваніе къ иночеству, я не могла скрыть своей радости. Отецъ-Эмери сталъ подозрѣвать какую-нибудь хитрость; онъ, вѣроятно, думалъ, что ты раздѣляешь мои убѣжденія, и что ему, вмѣсто одной строптивой души, прійдется бороться съ двумя; словомъ, онъ воспротивился твоему вступленію въ монастырь, и по этому случаю у насъ были очень сильныя ссоры, кончившіяся угрозою лишить меня моего званія на общемъ собраніи всей братіи. Я съ трепетомъ увидѣла, что рано или поздно меня дѣйствительно могутъ лишить власти, служившей мнѣ оградою, и что тогда я буду совершенно-беззащитна въ рукахъ враговъ своихъ. Тутъ въ первый разъ пришла мнѣ мысль о бѣгствѣ.
"Письмо, полученное мною вскорѣ отъ Фереза, черезъ прежнюю мою горничную, которая осталась мнѣ вѣрною, утвердило меня въ этомъ намѣреніи и ускорило его исполненіе. Ферезъ увѣдомлялъ меня, что онъ женился въ Женевѣ и основалъ тамъ журналъ. Онъ собиралъ вокругъ себя даровитыхъ людей и дѣятельно трудился для добраго дѣла. Жена его, прибавлялъ онъ, раздѣляла всѣ его убѣжденія и ревностно ему помогала.
"Послѣднія слова рѣшили меня. Я ушла изъ монастыря съ моей вѣрной Розой. Она достала мнѣ паспортъ и почтовый экипажъ, который я нашла у ней совершенно-готовый. Черезъ три дня, я была въ Швейцаріи. Два года жила я тамъ, почти скрываясь, изъ опасенія преслѣдованій отца-Эмери. Но меня разувѣрило полное его молчаніе. Сестра моя, вышедшая замужъ въ Германіи, также вовсе обо мнѣ не заботилась. Въ-продолженіе этого времени, можно сказать, я съ жаромъ приготовлялась къ тому назначенію, къ которому считала себя призванною, и когда Ферезъ рѣшился возвратиться во Францію и утвердить центръ своей дѣятельности въ Ліонѣ, я объявила ему, что готова за нимъ слѣдовать.
"Ты, можетъ-быть, удивляешься, Нелида, что я искала убѣжища въ домѣ человѣка, котораго страсть ко мнѣ была мнѣ извѣстна. Ты вѣроятно думаешь, что съ моей стороны было неблагородно становиться посреди мирнаго союза и подвергаться опасности возмутить счастіе двухъ существъ, которыхъ я уважала. Разумѣется, я дѣйствовала опрометчиво. Я была болѣе счастлива, нежели благоразумна. Я оставила молодаго человѣка и нашла старика, со лбомъ, сморщившимся отъ размышленія, съ сердцемъ, поглощеннымъ политическими страстями, съ чувствами, погасшими отъ усилія мысли. Увидѣвшись снова, мы почти не говорили о себѣ. Д ѣ ло, важное дѣло, за которое Ферезъ готовъ былъ отдать жизнь, исключительно поглощало его. Онъ радъ былъ найдти во мнѣ помощницу, которой достоинства онъ преувеличивалъ. Сильный, съ перомъ въ рукѣ, Ферезъ не имѣлъ дара слова и не могъ дѣйствовать непосредственно на массы. Онъ нашелъ, что я краснорѣчива, убѣждалъ меня откинуть всякое сомнѣніе и безъ страха, открыто проповѣдывать наше ученіе. Я попыталась сперва набрать нѣсколько прозелитокъ между женщинами, хотѣла основать общину, нѣчто въ родѣ свободной обители, гдѣ не будутъ требовать другой клятвы, кромѣ клятвы христіанской любви. Но увы! какъ скоро я была разочарована! какъ пусты были всѣ эти головы! какъ ничтожны сердца! Эти женщины упивались идеями, какъ мужчины напиваются виномъ, къ которому не привыкли, и если что-нибудь воодушевляло ихъ какимъ-то нелѣпымъ энтузіазмомъ къ новымъ ученіямъ, такъ это плохо-скрытая надежда, что имъ можно будетъ безъ границъ и стыда предаваться своимъ грубымъ страстямъ. Не видя успѣха съ одной стороны, я обратила вниманіе на другую. Я часто ходила съ Ферезомъ въ мастерскія и тюрьмы, куда онъ приносилъ помощь и надежду; тамъ я встрѣчала такое твердое мужество, такія геройскія добродѣтели, что мысль, долго во мнѣ таившаяся, воскресла съ прежнею силою.
"Отечество наше, говорила я сама себѣ, послѣ послѣдней революціи не пришло еще въ равновѣсіе. Два класса общества, дворянство и народъ, сильно страдаютъ; одно терпитъ отъ воображаемаго зла, другой отъ дѣйствительнаго: дворянство отъ-того, что надменное мѣщанство лишило его привилегій и титуловъ; народъ -- отъ того, что торжество этого мѣщанства, которому онъ помогъ овладѣть властію, было для него жестокимъ обманомъ. Сравнивая, онъ начинаетъ сожалѣть о своихъ прежнихъ господахъ. Мало зная исторію, онъ помнитъ только о благосклонномъ обхожденіи и щедротахъ знатнаго. Отъ-чего же эти классы, наученные опытомъ, не соединятся противъ своего общаго врага? Почему мужественнымъ инстинктамъ народа и благороднымъ привычкамъ, чувству чести дворянства восторжествовать надъ мѣщанствомъ, невѣжественнымъ, себялюбивымъ и уже разслабленнымъ своимъ благоденствіемъ? Отъ-чего не попытаться произвести это сближеніе? Отъ-чего бы женщинамъ, въ одно и то же время, по самой природѣ своей, имѣющимъ всю деликатность аристократіи и весь жаръ любви, хранящейся въ народѣ, не быть провозвѣстницами и посрединами этого союза?
"Ферезъ ободрялъ мои мечты. Бываетъ время, говорилъ онъ, когда духъ истины покидаетъ мужчинъ. Тогда провозвѣстническій взглядъ на предметы дается женщинѣ, и она, часто не совсѣмъ понимая ихъ, произноситъ слова спасенія. Женщина просвѣтила Францію христіанствомъ; женщина спасла ее отъ чуждаго ига; женщина же, -- все говорить мнѣ это, -- зажжетъ свѣтильникъ будущаго.