Директоръ, не отвѣчая ни слова, пошелъ впередъ, по мраморной лѣстницѣ, украшенной барельефами Шванталера, и ввелъ его въ первую залу Музея, гдѣ помѣщалось собраніе антиковъ; на стѣнахъ и плафонѣ были написаны фресками разные миѳологическіе сюжеты.
-- Это первая зала, произведеніе двухъ моихъ учениковъ, сказалъ директоръ съ скромнымъ самодовольствомъ: -- этотъ "Судъ Париса" только-что оконченъ молодымъ Эвальдомъ изъ Кёльна; молодой человѣкъ далеко пойдетъ.
Германъ могъ чистосердечно похвалить благородство стиля и грандіозный эффектъ этихъ созданій.
-- Я знаю, что во Франціи упрекаютъ нѣмецкихъ артистовъ въ слабости исполненія, продолжалъ директоръ:-- но этотъ упрекъ напрасенъ. Живопись фресками требуетъ смѣлости, несогласной съ обработкою подробностей и оконченностью. Вы писали фресками, неправда ли? спросилъ директоръ, указывая Герману пальцемъ на плафонъ галереи, въ которую они вошли. Вотъ прекрасное поле, чтобъ отличиться; свѣтъ здѣсь чудесный, что бываетъ весьма-рѣдко на плафонахъ.
При видѣ этой огромной галереи, Германъ почувствовалъ болѣзненное сжатіе сердца; холодный потъ выступилъ на лбу его. Онъ молча обѣгалъ устрашенымъ взоромъ этотъ сводъ, торжественный своей ослѣпительной бѣлизною, это огромное пространство, облитое свѣтомъ. Взоръ его, опускаясь, встрѣтилъ насмѣшливый взглядъ директора. Ему показалось, что онъ видитъ Мефистофеля.
Въ эту минуту передъ нимъ открылось страшное страданіе. Сомнѣніе закралось въ его душу; ему показалось, что онъ ниже своего дѣла; онъ понималъ страшную несоразмѣрность своихъ силъ и желаній. Такъ перелетная птица, плавая надъ океаномъ, по какой-то отяжелѣлости своихъ крыльевъ, чувствуетъ, что она слишкомъ понадѣялась на ихъ силу и что они не донесутъ ея до берега.
О Нелида! еслибъ ты могла знать внутреннее униженіе и жгучія страданія этой одной минуты сомнѣнія, ты нашла бы, что судьба слишкомъ за тебя отомстила.
X.
Возвратясь въ свою комнату, Германъ заперся въ ней на весь этотъ день и на нѣсколько слѣдующихъ. Усталость отъ дороги, боровшіяся въ немъ ощущенія -- произвели явные лихорадочные припадки, и болѣзнь духа, какъ это часто случается, превратилась въ болѣзнь тѣла. Душа его, насильственно оторванная отъ пожиравшей ее мысли, пріобрѣла въ этомъ временномъ бездѣйствіи новыя силы, и когда онъ могъ вставать съ постели и начать работать въ мастерской, способность творчества снова ожила въ немъ. Онъ одинъ за другимъ, не колеблясь, не смущаясь, сочинилъ четыре прекрасные эскиза, долженствовавшіе, съ легкими измѣненіями, сообразно требованіямъ мѣстности, составитъ одну цѣлую фреску.
Эта работа временно успокоила его душу, сдѣлала его менѣе чувствительнымъ къ непріятностямъ внѣшней жизни и заставила равнодушнѣе смотрѣть на униженное положеніе, въ которое онъ былъ поставленъ этикетомъ и двора.