Онъ не былъ у директора; отъ сосѣдки своей за столомъ, отъ этой горничной, бывшей въ Парижѣ, и къ болтовнѣ которой онъ наконецъ привыкъ отъ нечего-дѣлать, узналъ онъ, что его всюду ожидало недоброжелательство, что герцогу не могли простить обиды, нанесенной туземнымъ художникамъ вызовомъ иностранца въ В... -- Сама великая герцогиня, патріотка въ душѣ, то подъ тѣмъ, то подъ другимъ предлогомъ отказывалась принять, до пріѣзда мужа, этого француза, котораго ей представили революціонеромъ и кровопійцею. По счастію, Германъ былъ столько доволенъ своимъ эскизомъ, что сталъ переносить его на картонъ, и эта серьёзная работа заняла все его время и развлекла его отъ безпокойныхъ желаній.
Однажды утромъ, когда онъ пришелъ въ мастерскую и довольно-спокойно приготовлялъ себѣ палитру, постучались у дверей. Прежде, чѣмъ онъ отвѣтилъ, вошелъ молодой человѣкъ, совершенно ему незнакомый и, подойдя къ нему рѣшительно, сказалъ съ весьма-замѣтнымъ нѣмецкимъ акцентомъ: "Вы Германъ Реньё, я Эвальдъ изъ Кёльна, дайте мнѣ руку". На лицѣ этого молодаго человѣка было такое откровенное и добродушное выраженіе; улыбка его была такъ пріятна, лобъ такой открытый; прекрасные бѣлокурые волосы его такъ граціозно упадали на бархатную одежду, что Германъ, въ первый разъ послѣ долгаго времени, почувствовалъ къ нему невольную симпатію: онъ сжалъ руку этому ненеожиданному другу и ласково сказалъ ему: -- Очень радъ; позвольте мнѣ извиниться, что вы меня предупредили...
-- Нужны ли эти церемоніи между художниками? сказалъ Эвальдъ, кладя на стулъ, какъ-будто желая совсѣмъ расположиться, свою тирольскую шляпу изъ сѣраго бобра, украшенную зеленой шелковой кокардой съ бахрамой изъ козьяго пуха и пучкомъ куропаточьихъ перьевъ. Вы не могли знать, что я возвратился, прибавилъ онъ, кидая на рисунки Германа быстрый и глубокій взглядъ, взглядъ художника, однимъ разомъ измѣряющій всего человѣка въ малѣйшемъ отрывкѣ его произведенія:-- я не имѣлъ бы терпѣнія васъ дождаться. Я знаю вашего "Іоанна Гуса", вы знаете мой "Судъ Париса": стало-быть, мы знаемъ другъ друга и, кажется, должны любить одинъ другаго?
Германъ улыбнулся, не отвѣчая ни слова. Это наивное выраженіе безкорыстнаго удивленія было для него очень-лестно, но его почти конфузили смѣлые и фамильярные пріемы молодаго человѣка.
-- Честное слово, вы хорошо сдѣлали, милый Германъ, продолжалъ Эвальдъ, не обращая никакого вниманія на странную холодность французскаго художника:-- что покинули эту проклятую живопись на станкѣ и пришли помогать намъ. Въ этихъ галереяхъ можно сдѣлать много великаго. Архитекторъ молодецъ и не скупился на свѣтъ. Писали ли вы фресками?
При этомъ вопросѣ, предложенномъ ему вторично, Германъ, какъ и въ первый разъ, почувствовалъ странное безпокойство. Онъ хотѣлъ солгать, но откровенный взоръ молодаго Эвальда заставилъ его сказать правду.
-- Нѣтъ, отвѣчалъ онъ: -- и, признаюсь, начинаю немного бояться...
-- Чего? перервалъ Эвальдъ: -- что значитъ для художника затрудненіе въ пріемѣ? Недѣля работы, и только. Я, который не знаю ничего того, что вы знаете, какъ мастеръ, -- я знаю живопись фрескою съ малолѣтства: я разомъ передамъ вамъ все свое знаніе и не слишкомъ-дорого возьму съ васъ за ученье... А! вотъ чудная головка, сказалъ онъ, вынимая изъ картона, гдѣ онъ рылся уже нѣсколько минутъ, фигуру, представлявшую задумчивость, которой, самъ того не замѣчая и не желая, Германъ придалъ черты, видъ и выраженіе лица г-жи де-Керваэнсъ.-- Сказать откровенно, это лучше всего, что я теперь видѣлъ. Это ново, это изобрѣтено! это создано карандашомъ Микель-Анджело! И глаза молодаго артиста блистали неподдѣльнымъ удивленіемъ. Германъ смѣшался, слыша, какъ прославляютъ созданіемъ его генія то, что было только воспоминаніемъ любви его. Онъ вдругъ погрузился въ задумчивость, какъ это стало часто случаться съ нимъ въ послѣднее время. Воспоминаніе о Нелидѣ снова тревожно и жестоко вошло въ его сердце...
Эвальдъ замѣтилъ смущеніе Германа; и опасаясь помѣшать присутствіемъ своимъ вдохновенію музы, сократилъ свое посѣщеніе и оставилъ мастерскую гораздо-прежде, нежели располагалъ, обѣщая прійдти на слѣдующій день.
Дѣйствительно, онъ пришелъ не только на другой день, но и на третій, и сталъ приходить каждый день; онъ приходилъ, влекомый богатой натурой Германа, его очаровательнымъ обхожденіемъ и тѣмъ, что было для него страннаго, непонятнаго въ безпорядкѣ идей и неопредѣленномъ мученіи этой столь сильной и вмѣстѣ столь слабой натуры. Онъ видѣлъ, что Германъ почти постоянно страдаетъ и, въ германскомъ простодушіи своемъ, никакъ не могъ допустить, чтобъ чувство общественнаго неравенства, о которомъ безпрерывно говорилъ ему Германъ, могло быть причиною дѣйствительной грусти; съ изумленіемъ слушая проклятія, которыя произносилъ раздраженный художникъ все съ большею и большею горечью, онъ предполагалъ, что тайная грусть, можетъ-быть, тоска по родинѣ или скорѣй отсутствіе любимой женщины выражалась, изливалась такимъ образомъ въ мнимомъ гнѣвѣ, и еще больше любилъ за то своего новаго друга; но вмѣсто того, чтобъ опровергать его мысли, онъ думалъ, что будетъ полезнѣе вырвать его изъ гибельнаго уединенія и волей-неволей разсѣять. Съ этими добрыми намѣреніями пригласилъ онъ Германа отправиться вмѣстѣ съ нимъ въ таверну Бенедиктиновъ, гдѣ самъ онъ обыкновенно проводилъ вечера съ студентами. Германъ пошелъ съ нимъ. Онъ находилъ въ обществѣ Эвальда несказанную прелесть, и хотя они никогда ничего не говорили другъ другу о своей внутренней жизни, по ихъ сближало какое-то молчаливое согласіе. Эвальдъ смотрѣлъ на Германа удивленіемъ и грустiю, какъ смотрятъ на грозящій вулканъ, который ужь дымится, а Германъ охотно впивалъ въ себя изліянія этой души, простой, благородной, восторженной и нѣжной, предлагавшей ему, ничего не удерживая, всѣ благовонія своей поэтической юности.