Германъ очень удивился, когда они пришли на обнесенный аркадами дворъ древняго бенедиктинскаго монастыря, и Эвальдъ, сойдя внизъ по пяти или шести изломанными ступенями, отворилъ дубовую дверь, обитую толстыми желѣзными гвоздями и ввелъ его въ самую знаменитую и болѣе всего посѣщаемую таверну въ В... Ему сдавилъ горло отвратительный воздухъ, наполненный табачнымъ дымомъ, запахомъ пива и жареной говядины; адскій шумъ оглушилъ его.-- Смѣлѣй! сказалъ Эвальдъ:-- я согласенъ, въ первую минуту надобно немножко смѣлости; но вы тотчасъ же привыкнете и перестанете объ этомъ думать. Я объявилъ уже, что вы грустны; вы ни къ чему не будете обязаны, и, если я не ошибаюсь, видъ этой легкой и откровенной жизни, удовольствій братства, въ сущности очень дружескаго, хотя нѣсколько грубаго снаружи, будетъ для васъ не безъ интереса.
Когда онъ говорилъ, къ нимъ подошелъ хозяинъ таверны, пивоваръ Антонъ Крюгеръ, въ короткихъ штанахъ, тканыхъ чулкахъ и бѣломъ фартукѣ, застегнутомъ по горло, съ бумажнымъ колпакомъ въ рукѣ и связкою ключей за поясомъ. Онъ поклонился Эвальду съ почтительной фамильярностью и сказалъ, кидая довольный взглядъ на чужестранца, котораго присутствіе могло придать много извѣстности его тавернѣ: "сегодня пиво у меня прекрасно, всѣ эти господа отъ него въ восхищеніи". Пока онъ хвалилъ такимъ-образомъ товаръ свой, а Эвальдъ, сквозь волны тусклаго дыма, тамъ-и-сямъ освѣщаемыя нагорѣвшей свѣчою, пробирался во внутренность таверны, Германъ окинулъ бѣглымъ взглядомъ странную сцену, передъ нимъ находившуюся.
Погребъ Бенедиктинцевъ не напрасно присвоилъ себѣ это имя: это былъ настоящій погребъ; стѣны влажны, покрыты паутинами; наружный свѣтъ проходитъ въ узкія отдушины; середина занята огромными бочками съ пивомъ; вокругъ стѣнъ симметрически расположены столы и скамейки. Единственная служанка этого упоительнаго мѣста, дочь г. Крюгера, свѣжая Баби, которой висячія косы, заплетенныя въ ленты, красная юбка, убранная чернымъ бархатомъ, манишка изъ тонкаго бѣлаго полотна, богатое гранатовое ожерелье и въ-особенности смѣлый взглядъ и рѣзкіе пріемы показывали красавицу, увѣренную въ самой-себѣ, безъ отдыха ходила взадъ и впередъ, отъ столовъ къ буоету, отъ буфета къ бочкамъ, отвѣчая каждому глазами и голосомъ, умножая свои улыбки, и время-отъ-времени строгимъ словомъ удерживая слишкомъ-выразительное движеніе какого-нибудь дерзкаго студента.
-- Господа, сказалъ молодой художникъ, подходя къ столу, гдѣ сидѣли многочисленные друзья его:-- рекомендую вамъ г. Германа Реньё, французскаго живописца.
За этимъ веселымъ столомъ былъ такой гамъ, что слышали только сидѣвшіе по близости; другіе не обратили никакого вниманія на прибытіе новаго гостя, и споры, тосты, хохотъ, чоканье стакановъ, звонъ вилокъ, импровизированныя рѣчи и пошлыя любезности съ прекрасной Гебой, прислуживавшей на этомъ неуклюжемъ Олимпѣ, продолжались какъ прежде и даже усилились.
-- Что это съ ними дѣлается нынѣшній вечеръ? спросилъ Эвальдъ у своего сосѣда, болѣе другихъ серьёзнаго, котораго шапка систематически покоилась на лысомъ лбѣ, и который, спокойно опершись на столъ, съ важнымъ видомъ курилъ свою трубку.
-- Это Рейнгольдъ расшевелилъ ихъ; онъ пріѣхалъ изъ Берлина, гдѣ напитался всѣми глупостями Шеллинга. Онъ дошелъ до того, что сейчасъ сказалъ намъ, будто Гегель не понималъ хорошенько абсолютнаго тождества. Это ужь слишкомъ. Мюллеръ отвѣчалъ ему какъ слѣдуетъ. Еслибъ я не вмѣшался, они подрались бы на томъ же мѣстѣ. Филистеры до того струсили, что ушли, оставивъ недопитыми свои стаканы.
Германъ всѣми ушами слушалъ эти странныя рѣчи и съ любопытствомъ разсматривалъ группу, сидѣвшую на другомъ концѣ стола: онъ увидѣлъ между ними открытыя и смѣющіяся лица, напоминавшія, съ меньшимъ умомъ и привлекательностію, благородный типъ Эвальда. Костюмъ молодыхъ людей дополнялъ юношескую ясность ихъ физіономій. Почти всѣ они были въ короткихъ сюртукахъ, стянутыхъ въ таліи, или въ бархатныхъ блузахъ, украшенныхъ галунами и шелковой бахрамою. Ихъ бѣлыя, нѣсколько-женскія шеи свободно выходили изъ рубашки съ откиднымъ воротникомъ, безъ галстуха. У нѣкоторыхъ висѣли черезъ плечо буйволовые рога, оправленные въ серебро. У всѣхъ были въ рукахъ длинные чубуки съ фарфоровыми трубками, на которыхъ виднѣлся гравированный портретъ какого-нибудь великаго человѣка: Лютера, Гуттенберга, Бетховена или Гёте. Передъ каждымъ стояла классическая кружка съ оловянной крышкой, шире къ низу, въ которую входило полбутылки пива, и въ которой студентъ обыкновенно топитъ каждый вечеръ небольшее количество разсудка, пришедшаго къ нему со времени послѣдней попойки, то-есть, для самыхъ умѣренныхъ, въ-продолженіе много-много двухъ или трехъ часовъ времени.
Эвальдъ, слѣдовавшій по лицу Германа за его впечатлѣніями, увидѣлъ, что, удовлетворивъ въ первыя минуты свое любопытство, онъ не находилъ большаго удовольствія въ этомъ соперничествѣ легкихъ, горлъ и жестовъ, которое студенты чтятъ именемъ свободнаго разсужденія: вдругъ, вставъ съ мѣста и сильно ударивъ кулакомъ по столу, такъ что задрожали стаканы и всѣ глаза обратились къ нему, онъ сказалъ:
-- По-моему, господа, мы твердимъ одно и то же, какъ Шеллингъ, и разсуждаемъ какъ филистеры. Повѣрьте мнѣ, оставимте въ покоѣ Гегеля и Шеллинга, и, чтобъ угостить моего друга, французскаго живописца, споемъ ему хоромъ нѣмецкую пѣсню. Ну же, господа, кто изъ насъ дастъ ла?