Wo ist des Deutschen Vaterland?
Молодые люди тотчасъ встали и вдругъ отъ самой грубой веселости перешли къ какой-то почти религіозной важности. Одинъ изъ нихъ звучнымъ голосомъ задалъ ла, и они запѣли съ энергіей и безупречной чистотою знаменитую пѣспь профессора Арендта, въ которой, съ позволенія тридцати-двухъ правительствъ Германіи, дышетъ весь избытокъ патріотизма и чувства независимости, волнующихъ школьное юношество Германіи.
Германъ былъ артистъ и не могъ не почувствовать истиннаго удовольствія, слыша эту прекрасную музыку, исполнявшуюся съ такою откровенностью и силою. Пиво, котораго онъ не могъ не выпить, не смотря на первое отвращеніе, сдѣлало его сообщительнѣе, онъ подошелъ къ молодому Рейнгольду, пѣвшему соло, и, подавая ему руку, съ жаромъ выразилъ все свое удивленіе.
Это пожатіе произвело всеобщее волненіе. Двадцать рукъ почти разомъ простерлись къ Герману. Стали приглашать его пить вмѣстѣ. Онъ не считалъ себя въ правѣ отказываться: Эвальдъ предупредилъ его, что это считается неучтивостью. Однако, замѣчая, что пиво производить слишкомъ-сильное дѣйствіе, и опасаясь дурнаго вліянія какой-то аристократической надменности и тона знатнаго вельможи въ рѣчахъ Германа, которые прошли сначала незамѣченными, но потомъ заставили нѣкоторыхъ прислушиваться, онъ избралъ благовидный предлогъ и, покинувъ таверну въ самый развалъ шума, отвелъ Германа, не слишкомъ-твердо державшагося на ногахъ, до его квартиры во дворцѣ герцога.
XI.
-- А почему вы хотите, чтобъ меня раздражало то, что говорится, думается и дѣлается тамъ, гдѣ я вовсе не хочу быть? сказалъ Эвальдъ Герману во время спора, часто возобновлявшагося между ними, послѣ вечера, проведеннаго въ тавернѣ.-- Спрашиваю васъ, что мнѣ за дѣло до золотой тюрьмы, которую вы называете свѣтомъ, когда я владѣю всѣмъ, что есть видимаго моимъ глазамъ и доступнаго моему уму?
-- Но какъ, говорилъ Германъ: -- у васъ, человѣка съ благородной и сильной душою, нѣтъ желанія унизить гордость этихъ привилегированныхъ дѣтей вѣка и возстановить въ своемъ лицѣ классъ людей угнетенныхъ и благородныхъ?..
-- Еще разъ, что они этимъ выиграютъ, милый Германъ? Вы находите, что я слишкомъ-скроменъ; не отъ-того ли это, напротивъ, что у меня болѣе гордости, нежели у васъ, и что она не удостоиваетъ зависти блага, не стоющія зависти? Вы думаете, что у меня нѣтъ честолюбія? у меня есть одно, ничѣмъ-неудовлетворимое, но и ничѣмъ-неприводимое въ отчаяніе: я желаю болѣе и болѣе приближаться къ высокому идеалу въ своемъ искусствѣ.
-- Положимъ, что вы благоразумно дѣлаете, не желая вступать въ общество, которое прійметъ васъ снисходительно, продолжалъ Германъ:-- но возможно ли, чтобъ вы, человѣкъ самой превосходной натуры, деликатный и чувствительный какъ женщина, могли переносить ежедневно...
-- А! такъ вотъ гдѣ мы, прервалъ смѣясь Эвальдъ:-- грубыя удовольствія таверны, не слишкомъ-нѣжныя сношенія съ моими грубыми друзьями, не правда ли? Что дѣлать, Германъ! Когда я провелъ цѣлый день въ серьёзной работѣ, въ важныхъ бесѣдахъ съ своей чистой музой, мнѣ надобно успокоить свои нервы, подкрѣпить утомленную душу въ свободныхъ волнахъ матеріальной жизни. Таверна составляетъ для меня необходимое противодѣйствіе, приводящее въ равновѣсіе все существо мое. Не скрою отъ васъ, я приношу туда чувство собственнаго превосходства, которое достаточно льститъ моей тайной гордости. Все, что еще остается во мнѣ отъ тщеславія, зависти, печали, уходитъ въ мою трубку, и я вижу, какъ мало-по-малу страданія мои поднимаются, вьются и испаряются въ воздухѣ веселыми кругами... подобно этимъ, смотрите!.. И онъ втянулъ въ себя огромное количество дыма, выпустилъ его медленно и мало-по-малу изъ своихъ прекрасныхъ розовыхъ губъ въ разнообразныхъ фантастическихъ арабескахъ.