-- Вы мудрецъ, сказалъ Германъ вздыхая.
-- Во всякомъ случаѣ, я недалеко ходилъ за мудростью, отвѣчалъ Эвальдъ: -- мнѣ не нужно было переѣзжать морей; я не совѣтовался ни съ египетскимъ сфинксомъ, ни съ эхомъ Парѳенона, ни съ развалинами Колизея, не изучалъ ни Будды, ни Конфуція, ни Пиѳагора. Вся моя наука, вся моя система заключаются въ одной аксіомѣ, вырѣзанной на крышкѣ моей трубки...
И онъ далъ прочитать Герману, невольно улыбнувшемуся, слѣдующую итальянскую фразу:
Fumo di gloria nou vale fumo di pipa.
Германъ слушалъ эти рѣчи и другія подобныя имъ съ весьма-странными чувствами. То онъ отдавалъ справедливость здравому смыслу, простой и твердой философіи своего молодаго друга, то, напротивъ, ему жаль было этого обыкновеннаго благоразумія, и онъ чувствовалъ почти презрѣніе къ такой пошлой покорности. Въ это время, возвратился великій герцогъ. Но Германъ нашелъ его въ В... не такимъ, какъ онъ былъ въ Миланѣ. Потому ли, что въ Италіи онъ позволилъ себѣ, противъ обыкновенія, увлечься легкостью нравовъ, которая въ отечествѣ Рафаэля и Льва X устанавливаетъ какое-то равенство между вельможею и художникомъ, или на него подѣйствовали интриги придворныхъ и предубѣжденіе великой герцогини, но онъ былъ учтивъ -- и только, и послѣ оффиціальнаго визита въ мастерскую и приглашенія Германа обѣдать съ нисшими придворными чинами, не подалъ ему знака жизни.
Какая противоположность для гордаго и жаднаго впечатлѣній художника между одушевленною жизнью въ Миланѣ и этимъ однообразнымъ существованіемъ, удаленнымъ, такъ-сказать, отъ всякихъ сношеній съ людьми, въ присутствіи труда медленнаго, исполненнаго препятствій, котораго результатъ ему-самому казался весьма-сомнительнымъ! Уединеніе полезно только для сильныхъ душою. Германа въ его уединеніи посѣщали только злые духи. Присутствіе Эвальда, временно имѣвшее на него успокоительное дѣйствіе, сдѣлалось для него несноснымъ. Совѣты, которые онѣ принужденъ былъ принимать, какая-то подчиненность человѣку, который былъ его моложе и считалъ самъ себя еще ученикомъ, такъ отдаляли его отъ этого артистическаго преобладанія, которое онъ хотѣлъ пріобрѣсти разомъ, что онъ нѣсколько разъ послѣ спрашивалъ самъ себя, не забавлялся ли онъ химерами, полагая, что рожденъ для великой будущности, и не лучше ли было бы... Тутъ тысячи предположеній, изъ которыхъ одни были невозможнѣе другихъ, терзали его душу. Сонъ не успокоивалъ больше ни вѣждъ его, ни его мозга. Ужасныя видѣнія мучили его цѣлыя ночи; нервы его до такой степени раздражились, что даже матеріальный трудъ стоилъ ему тягостныхъ усилій. Смущенный своею медленностью, онъ велѣлъ построить въ музеѣ обширные подмостки и былъ тамъ два раза, рѣшившись начать наконецъ эту страшную фреску. Два раза мужество покидало его; перейдя во всѣхъ направленіяхъ лѣстницы и подмостки, онъ въ отчаяніи возвратился домой. Здоровье его, прежде столь крѣпкое, болѣе и болѣе слабѣло; вскорѣ онъ сталъ какъ ребенокъ бояться лица человѣческаго, видѣлъ во всѣхъ глазахъ или упрекъ, или насмѣшку, и вдругъ пересталъ пускать Эвальда къ себѣ въ мастерскую. Эвальдъ съ грустью покорился, и Германъ, неспособный держать кисть, неспособный поднять давившую его тяжесть, по цѣлымъ днямъ сидѣлъ, склонивъ голову на руки, плача медленными и горькими слезами. Въ томъ ослабленіи, въ которое впалъ онъ, воспоминаніе о г-жѣ де-Кёрваэнсъ овладѣло имъ исключительно. Суевѣрное угрызеніе совѣсти вкралось къ нему въ сердце; въ сомнѣніяхъ души своей и слабости таланта онъ видѣлъ наказаніе за свои проступки, и какъ для него самыя быстрыя рѣшенія и величайшія крайности всегда имѣли непреодолимую прелесть, то, спустя ровно два мѣсяца послѣ отъѣзда своего изъ Милана, онъ написалъ Нелидѣ слѣдующее письмо, изъ котораго видна какъ-нельзя-болыше вся несвязность его мыслей:
"Нелида! Нелида! позволь мнѣ повторить сто, тысячу разъ это священное имя! Оно меня давитъ, жжетъ, терзаетъ сегодня, но если ты захочешь, оно еще будетъ имѣть надо мной магическую силу прежнихъ дней.
"Прійди, о прійди! не теряй ни часа, ни минуты! Прійди въ мои объятія, сжимавшія одинъ призракъ, прійди на мою грудь, которая не можетъ удержать въ себѣ стѣнанія!
"О, Нелида! какія тайны любви и величія я еще открою тебѣ! мысль моя такъ сильна, что давитъ меня: я не могу снести ее одинъ. Во мнѣ цѣлый міръ, стремящійся выйдти изъ хаоса; я "чувствую, что твой взглядъ должень раздѣлить свѣтъ отъ мрака.
"Не могу летѣть къ тебѣ: честь приковываетъ меня здѣсь. Я жду тебя и умираю отъ нетерпѣнія и любви!.."