-- Мне нет.
-- И мне нет.
-- И мне ничего не поведает...
-- И мне решительно ничего.
-- Какие вы глупые! -- сказала Вана с нетерпеливым смехом. -- Разве я не всегда такая?
-- Дева с чашей.
Ненависть, напряженность, принужденность чувств -- вот что в ней было сейчас. Она сидела на низеньком кресле перед чашкой чая, перед конфетами и вареньем, которые хозяйка наложила ей на блюдечко, среди сильного запаха цветов, в уюте и тепле, в изящном черном кашемировом платье с легкой отделкой из соболя, что придавало платью отпечаток изящного вкуса Изабеллы Ингирами; но замкнувшаяся душа ее сохла. Внутри нее кружились вихри. Одна в ней жила уверенность, такая же очевидная, как окружавшие его предметы, до которых она могла касаться руками. "Значит, это правда. Никакого сомнения быть не может. Это правда, это истинная правда", -- безостановочно повторяла она про себя, как человек, который в первую минуту несчастья надеется, что кто-нибудь возразит ему: "Нет, это неправда. Тебе приснилось. Приди в себя". И она сама старалась уйти от этого сознания; напряженно прислушивалась к легкомысленной болтовне подруг, старалась интересоваться пустяками; отхлебывала чай, улыбалась Симонетте, старалась вообразить себя такою же, как они, найти удовольствие в своем чудном платье, показаться всецело поглощенной мыслью о большом бале, который давала Ортензия Серристори, показать пристрастие к жареным фисташкам с солью, заинтересоваться богатым женихом или рискованной интригой. И в то же время думала: "Как вы счастливы, как вы счастливы! Как мало вам нужно, чтобы чувствовать себя счастливыми! Если бы я могла снять с себя эту тяжесть, если бы я могла принять что-нибудь против этого, как против головной боли, если бы я могла стряхнуть с себя этого инкуба, я бы тоже могла быть счастливой. Я бы пела нынче, завтра бы танцевала. Стала бы опять красивой, похожей на персидскую миниатюру. Как раз сегодня я получила прелестный бальный костюм. Хотите, я опишу вам его, чтобы подразнить вас? Моя сестра никогда еще не была такой щедрой, как теперь..." Какая-то огромная душевная тяжесть свалилась на нее как лавина, опрокинула все ее мысли, все погребла под своей громадой. Ею овладели злые желания, сопровождаемые мимолетными образами. "Ах, нет, нет, я не могу молчать. Что бы ни случились, я должна сказать ему все, он должен знать эту постыдную вещь. А если он их убьет?" Она посмотрела на подруг широко раскрывшимися глазами, что обыкновенно заставляло их смеяться или разводить руками.
Симонетта Чези собрала их на свои именины; стоял хороший мартовский день, и в комнате, в которой они сидели, было светло и весело. Комната была задрапирована голландским мохнатым полотном работы Агаты Вегериф, которая на фоне, разделанном жилками под парчу, составляет из старых геометрических фигур новые орнаментальные мотивы. Повсюду на стройных столиках и этажерках, в изящных майоликовых вазочках стояли розы, гвоздики, гиацинты, орхидеи. И в этой рамке современного стиля все эти юные сфинксы сидели с грацией кошечек, обещающих превратиться со временем в тигриц, сидели с милым видом молодых зверков, готовых ежеминутно заворчать и выпустить когти, и выражение жадности было написано на всех этих сахарных губках, которые рассуждали о диких страстях.
-- Ты, значит, не знаешь случая, бывшего в Фонди, Вана? -- приставала к ней Новелла Альдобрандески, которой ужасно хотелось узнать мнение своей смуглой подруги насчет этой любовной драмы, которая так сильно волновала ее врожденное кровавое воображение. -- Нет?
-- Расскажи, расскажи! -- заметила Ориетта, прижимаясь щекой к своим фиалкам и предвкушая удовольствие еще раз пережить восхитительные страшные ощущения и насторожив оба свои личика -- одно из цветов, другое настоящее.