Умирающий лежал на спине, с закрытыми глазами, с полуоткрытым ртом. Темный пушок легкой тенью покрывал его щеки и подбородок. Он был прекрасен этой нежной красотой молодости, которую еще можно было различить в исказившихся от боли чертах. Струйка крови вытекала из-под повязки и сбегала со лба к виску. В углах его рта появилась красноватая пена. Какой-то сдавленный и прерывающийся свист выходил из его горла, как хрип умирающего. Вокруг него усиливались заботы, расспросы и сверкали лихорадочные взгляды. Временами лошадь встряхивала головой и ржала в сторону конюшни. В воздухе было тяжело и душно как перед грозой.
В это время со стороны площади послышались раздирающие душу крики, крики матери, которые во внезапно наступившем молчании казались еще пронзительнее. И тучная женщина, задыхаясь, пересекла толпу и с криком бросилась к повозке. Она была слишком тяжела, чтобы подняться на нее, и повалилась на ноги сына. Она бормотала нежные слова и взвизгивала таким разбитым голосом, с выражением такого чудовищного страдания, что все присутствующие вздрогнули и отвернулись.
-- Заккео!! Заккео!! Душа моя! Моя радость!
Раненый пошевелился, рот у него судорожно скривился, и он открыл глаза, но он, без сомнения, ничего не видел, потому что какая-то влажная пелена заволакивала его взгляд. Крупные слезы градом полились у него из глаз и потекли по щекам и шее, рот оставался искривленным. По сдавленному свисту в горле чувствовалось, что он делает тщетное усилие заговорить.
-- Говори, Паллюра, кто ранил тебя? Говори! Говори!
В этих вопросах слышался трепет гнева, кипела бешеная ярость, чувствовалась целая буря еще сдерживаемой мести.
-- Говори! Кто убил тебя? Скажи нам! Скажи!
Умирающий вторично открыл глаза, и, так как ему крепко сжимали руки, это теплое живительное прикосновение невольно, быть может, на мгновение вернуло ему сознание. Взгляд прояснился, губы, залитые кровавой пеной, стали что-то невнятно бормотать. Никто еще не понимал, что он хотел сказать. Наступила такая глубокая тишина, что слышно было прерывистое дыхание толпы. И в глубине всех зрачков загорелся зловещий огонек, так как все умы ждали одного и того же слова:
-- Ma... Ma... Ma... скалико!
-- Маскалико! Маскалико! -- завыл Яков, все еще напряженно прислушиваясь, готовый поймать на лету те слабые звуки, которые могли вылететь из уст умирающего.