-- Онъ-таки, братцы,-- сказалъ старый служитель Горнилина: -- онъ-таки мнѣ и не впервые попадается на глаза, этотъ чортовъ послушникъ. Видно онъ съ той поры вымолодился и продалъ чорту шкуру свою, а другую купилъ у него; да ужь я знаю, что это все онъ. Я по глазалъ его узналъ, и по тому, что это онъ и есть: и про того, что я видѣлъ, годовъ тому съ десятокъ, въ Москвѣ, все то же говорили. Когда, вишь, мы съ молодымъ бариномъ жили еще въ Москвѣ, а онъ обучался въ университетѣ, на Тверской, а дядя ихъ жилъ подъ Новинскимъ, такъ на Ильинкѣ жилъ Лакаловъ господинъ, хорошій знакомый дяди моего барина, тотъ самый, которому достались мы, когда дядя обманулъ моего Семена Ивановича, продалъ насъ этому Лакалову господину, а денежки прогулялъ. Вотъ у Лакалова и былъ сосѣдъ, хорошій знакомый ему, хлѣбъ-соль съ нимъ важивалъ и часто ходили одинъ къ другому на вечеръ; а у сосѣда этого, у Михѣева Григорья Ивановича, была дочь, прекрасная и превеселая барышня, и предобрая душа. Въ тѣ поры и Семену Ивановичу никакъ приглянулась она; была она еще молоденькая, небольшая изъ себя, бѣлокурая, какъ кровь съ молокомъ; и веселая, и добрая, все, бывало, шутитъ да все смѣется. Вотъ ужь когда Семенъ Ивановичъ уѣхалъ, а я попалъ въ чужія руки, къ Лакалову господину, такъ у Григорья Ивановича у Михѣева и пошелъ обивать пороги какой-то Господь его знаетъ и кто такой, и откуда, только это онъ и есть, это самый Ефремъ Поликарповичъ и есть, -- только что не своей шкурѣ теперь ходитъ. Этотъ-то бродяга и сманилъ было дочь у Григорья-то Ивановича, да послѣ и покинулъ ее, а самъ пропалъ безъ-вѣсти, да отписалъ, говорятъ, самъ про себя, что померъ. Она, сердечная моя, всѣ глаза выплакала, на свѣтъ глядѣть перестала, да ужь послѣ слышно было, что пошла въ монастырь. Вотъ оно каково: а все это онъ; ужь я знаю, что онъ; вотъ онъ каковъ!
Между тѣмъ, вечеръ, въ смыслѣ суточныхъ перемѣнъ, давно уже кончился, потому что время подходило къ полуночи, и вскорѣ кончились также вечера въ Тугаринѣ, въ смыслѣ домашнихъ кружковъ, и кончился вечеръ у родителей Ольги. Но съ нею, съ бѣдною, случилось въ этотъ вечеръ что-то такое странное, такое необыкновенное, что едвали бывало съ кѣмъ другимъ съ тѣхъ поръ, какъ свѣтъ стоитъ. Мы описали уже приходъ Таганаева, любезность его, владычество надъ всѣми, и въ особенности надъ робкимъ и нѣжнымъ сердцемъ бѣдной Ольги, но мы не сказали одного: который, именно, это былъ изъ двухъ близнецовъ! Тугаринцы уже привыкли къ этому общему недоумѣнію и даже, какъ я упомянулъ, обыкновенно мало объ немъ заботились; близнецы были такъ тождественны во всѣхъ отношеніяхъ, что въ нихъ, казалось, вложена была даже одна общая душа; по крайней мѣрѣ, одинъ всегда отвѣчалъ съ одинаковымъ удовольствіемъ за другаго, продолжалъ за него любой разговоръ, зная всегда и во всякое время почти все, что прежде говорилъ и дѣлалъ другой, потому, вѣроятно, что братья дѣлились дома всѣми чувствами и мыслями своими; но каково же было Ольгѣ попасть въ такое же недоумѣніе, Ольгѣ, которая была уже сама не своя въ присутствіи своего побѣдителя, словомъ, которая была къ нему совсѣмъ въ иныхъ отношеніяхъ, чѣмъ свѣтъ или общество?
Таганаевъ много, съ нею говорилъ въ этотъ вечеръ, ловко припоминалъ ей мелочныя, ничтожныя, но важныя, при такихъ отношеніяхъ, обстоятельства ихъ первой встрѣчи, знакомства, бесѣды, недомолвокъ, гласныхъ и нѣмыхъ разговоровъ; Таганаевъ обворожилъ Ольгу болѣе чѣмъ когда-либо прежде, заставивъ ее забыть ту робость, тотъ дѣтскій, безотчетный страхъ, который сковывалъ члены ея, отъ котораго у нея занимался духъ въ груди при одномъ видѣ этого человѣка; она забылась, она по-прежнему разыгралась опять какъ дитя, шутила, смѣялась, даже пѣла вмѣстѣ съ нимъ, и пѣла еще смѣлѣе и лучше обыкновеннаго; родители смотрѣли съ любовью на это милое созданіе и молились за нее въ душѣ; она забылась до того, что глядѣла опять голубыми глазами, что дѣтски лепетала о прошломъ, дорогомъ для нея времени, разсказывала всѣ обстоятельства своего воспитанія, припоминала и описывала подругъ, представляла въ лицахъ злыхъ и добрыхъ, обожаемыхъ и презираемыхъ бывшихъ наставниковъ и наставницъ своихъ, воспитанницъ и дамъ разнаго званія; словомъ, Ольга растаяла, какъ этого давно съ ней случалось, и по уходѣ послѣднихъ изъ близкихъ знакомыхъ, составлявшихъ этотъ небольшой кружокъ, полетѣла прямо въ объятія отца и матери -- счастливая, блаженная, какъ невѣста, не зная куда дѣваться отъ избытка благодатныхъ чувствъ, готовая зарыдать, не отъ печали, не отъ горя -- отъ чистой, невыразимой, безотчетной радости...
И вдругъ она слышитъ, будто она говорила весь вечеръ съ Малахіемъ Поликарповичемъ, съ тѣмъ, котораго она доселѣ мало видѣла и котораго, какъ ей казалось, вовсе не мудрено было отличить отъ Ефрема; полагала даже и была въ томъ увѣрена, хотя и никому этого не говорила, что отличитъ и узнаетъ Ефрема всегда и вездѣ по одной походкѣ, по голосу, по одному слову -- по чувству, наконецъ, котораго не умѣла объяснить, но которое говорило ей каждый разъ безошибочно: онъ идетъ, онъ здѣсь... "Малахій?" сказала она, улыбаясь, какъ человѣкъ, знающій болѣе прочихъ: "помилуйте, это былъ Ефремъ Поликарповичъ; можно ли вѣчно ошибаться и не распознавать ихъ, когда это такъ легко?"
-- Нѣтъ, мой другъ, -- сказалъ отецъ:-- ты сама ошиблась; но я нисколько этому не удивляюсь. Онъ самъ сказалъ мнѣ, что братъ его, Ефремъ, сегодня уѣхалъ потихоньку, во избѣжаніе новыхъ толковъ, къ Ивану Алексѣевичу въ деревню, гдѣ житнички появились въ несмѣтномъ числѣ и опустошаютъ гумна. Боже мой,-- прибавилъ старикъ:-- когда этому бѣдствію будетъ конецъ... умилосердись!
Ольга смотрѣла съ недовѣрчивостью на отца, не знала, спорить ли ей, оставить ли дѣло это Нерѣшеннымъ; она все еще была увѣрена вполнѣ, что это былъ Ефремъ; она его называла такъ во весь вечеръ; онъ не только отвѣчалъ ей на это, какъ отвѣчаютъ всегда, когда говорятъ съ людьми въ обществѣ; но онъ... онъ отвѣчалъ ей какъ-то особенно, какъ человѣкъ, который слишкомъ хорошо знаетъ и чувствуетъ, что это именно онъ самъ и что говорятъ съ симъ; онъ даже безпрестанно, какъ нарочно, припоминалъ сегодня прошлое, и всегда говорилъ самъ о себѣ, какъ о себѣ, а не какъ о братѣ... О, это невозможно!
Но Ольга съ этой минуты какъ-то затихла; а мать, увидѣвъ, что она устала, благословила ее и отпустила ко сну. Ольга вошла въ свою комнату почти также точно, какъ въ тотъ вечеръ, когда разбирала по складамъ записку Таганаева; она остановилась, переступивъ завѣтный порогъ свой; и, вздохнувъ тяжело, призадумалась. Невыносимая мысль стала мучить ее: сомнѣніе, ужасное сомнѣніе овладѣло ею, невзирая на видимую увѣренность, -- и она опять уже смотрѣла на всѣ окрестные предметы черными, большими, остойчивыми глазами, между тѣмъ, какъ алый румянецъ постепенно сбѣгалъ съ мраморнаго лица и груди. Внезапно мелькнула въ ней какая-то запутанная, неясная, но страшная мысль, которая была ей до такой степени противна и ненавистна, что бѣдная Ольга не была уже болѣе въ силахъ обознаться въ чувствахъ и мысляхъ своихъ и стояла, едва переводя духъ. Мысль или темный отголосокъ этотъ трудно выразить словами, не оскорбивъ чистаго сердца Ольги, потому именно что эта мысль мелькнула въ ней безъ словъ, безъ выраженій, а такъ, будто электрической искрой. Но сущность мысли этой все-таки состояла въ сознаніи, что она любитъ страстно -- сама не зная кого, любитъ человѣка, котораго даже не можетъ распознать въ лицо и отличить отъ другаго -- или отъ другихъ что, слѣдовательно, тутъ возможенъ обманъ, подлогъ -- и она не въ состояніи его открыть. Эта таинственная и ужасающая двойственность явилась ей внезапно, какъ привидѣніе. "Двое... двое..." подумала она,-- и Буслаевъ, благородный, покорный, вѣрный и нѣжный, стоялъ передъ очами души ея.-- "Нѣтъ", подумала она, тряхнувъ въ негодованіи головкой и отступивъ поспѣшно на шагъ: "нѣтъ, я говорю не о томъ... о, это опять иное... я говорю о тѣхъ... о томъ... и ихъ двое... Какъ, двое?.. Развѣ это можно, развѣ это сбыточно?.. двое, и я даже не могу распознать ихъ?.." Ольга всплеснула руками, закрыла лицо и упала съ выраженіемъ совершеннаго отчаянія на изголовье своей постели. Черезъ нѣсколько минутъ, она встала, сорвала съ шеи платочекъ, будто онъ ее душитъ, будто ей не достаетъ воздуха, и пала на колѣни передъ стоявшимъ въ углу образкомъ, которымъ благословилъ ее, семнадцать лѣтъ тому назадъ, крестный отецъ.
Въ этомъ положеніи она стала видимо успокоиваться; опять полились слезы, и она сердечно шептала молитву.
Въ это время, мать Ольги вошла тихонько въ келійку ея, и, при видѣ дочери на колѣняхъ передъ иконою, ничего не подозрѣвая; остановилась, чтобъ не помѣшать ея вечерней молитвѣ. Ольга оглянулась, увидѣла мать и полетѣла въ ея объятія. Ольгѣ стало легче, она нѣсколько успокоилась, чувствовала въ себѣ болѣе силы и воли. Молитва ея была услышана. Оставшись одна, она еще разъ усердно помолилась, еще разъ горько поплакала, опять нѣсколько успокоилась и уснула.
Ровно въ полночь ударили въ набатъ; трещетки и барабаны прошли зловѣщимъ грохотомъ по всѣмъ улицамъ Тугарина... Мы упомянули выше, что въ теченіе лѣта было уже нѣсколько пожаровъ, одинъ вскорѣ за другимъ, что подозрѣвались поджоги, и что народная молва безотчетно обвиняла ненавистныхъ для черни близнецовъ. Нѣсколько недѣль прошло спокойно; жители начинали уже забывать этотъ убійственный страхъ, который въ такихъ случаяхъ овладѣваетъ всѣми безъ разбора; уже мирные обыватели начинали засыпать по ночамъ спокойно, не выставляя за ворота сторожа съ дубинкой или бабу съ кочергой, -- какъ вдругъ опять трещотка и барабанъ загремѣли, и испуганные на-смерть жители бросались спросонья къ окнамъ и за ворота, чтобъ увидѣть, гдѣ и откуда грозитъ опасность. Ночь освѣтилась страшнымъ, зловѣщимъ заревомъ пожара; городъ ожилъ; улицы снова покрылись народомъ, крики и вопли огласили воздухъ, ворота, растворялись, и бочки съ водою катились со стукомъ и громомъ вдоль улицъ.