"Кто горитъ? гдѣ горитъ?" спрашивали тутъ и тамъ испуганные и вскочившіе со сна, выбѣжавъ за ворота -- и встрѣчные, бѣгущіе съ пожара или на пожаръ, большею частію отвѣчали: "Слава Тебѣ, Господи, близнецы горятъ!"...
Домъ7 Таганаевыхъ былъ весь объятъ яркимъ пламенемъ, и дымъ черными тучами налегъ на подвѣтренныя строенія и разстилался клубомъ вдоль улицъ. Тьма народу сбѣжалась и все сбѣгались болѣе и болѣе; но всѣ до единаго стояли зрителями: ни одинъ человѣкъ не брался за дѣло. Въ этой огромной толпѣ, обыкновенно столь шумной, торопливой, суетливой, господствовала какая-то величавая тишина, какое-то благоговѣніе, и никто не смѣлъ, въ настоящемъ случаѣ, "противиться волѣ и попущенію Божію", какъ народъ выражался, никто не трогался съ мѣста, не думалъ объ оказаніи помощи, объ утушеніи пожара, а всѣ, будто по взаимной клятвѣ и соглашенію, предоставляли проклятое, по понятіямъ черни, жилище Таганаевыхъ на жертву карающей стихіи. Полицейскія пожарныя средства были въ Тугаринѣ весьма слабы и, безъ помощи народа, ничтожны; но никто не приступалъ къ пожарнымъ трубамъ, несмотря ни на какія убѣжденія и понужденія, а бочки съ водою останавливались издали, запрудивъ собою всѣ улицы. Когда прибылъ губернаторъ, то уже не было никакой возможности спасти домъ близнецовъ, ни даже вынести что-нибудь изъ находящихся въ немъ сокровищъ; благоразуміе требовало подумать теперь только о томъ, чтобъ отстоять сосѣдей и не дать пожару распространиться. За это народъ принялся единодушно и съ необычайнымъ усердіемъ. Къ утру вся опасность миновалась; деревянный домъ Таганаевыхъ сгорѣлъ до тла, но сосѣдніе домы всѣ были отстояны.
Случай этотъ произвелъ необыкновенное дѣйствіе на весь народъ въ Тугаринѣ. Напередъ всего, народъ вспомнилъ, что это было въ субботу передъ вербнымъ воскресеніемъ, то есть, въ день Лазарева воскресенія, или собственно тогда, когда воскресеніе бываетъ въ субботу. "Вотъ" говорили всѣ единогласно: "вотъ разгадка замысловатой задачи Аѳоннюродиваго!" Иной крестился и ужасался; другой благодарилъ Создателя за праведную кару; третій разсказывалъ неслыханныя страсти о томъ, какъ черти вылетали подюжинно изъ яраго пламени и, свиваясь клубками въ черномъ дыму, уносились по вѣтру; народъ весь день толпился вокругъ пожарища, глядѣлъ съ ужасомъ на безобразную кучу углей, пепла и головней -- то шепталъ и крестился, то изрыгалъ вслухъ свои безразсудныя проклятія, но никто не рѣшался пройтись по самому пожарищу, осмотрѣть вблизи, по врожденному любопытству, обгорѣвшіе остатки и поискать этихъ слитковъ золота, о которыхъ всякій толковалъ, и которыхъ при всѣмъ томъ всякій ужасался. Народъ увѣрялъ, что теперь всѣмъ бѣдствіямъ пришелъ конецъ и что больше голода не будетъ. Откуда взяться хлѣбу, объ этомъ не разсуждали; но всеобщая увѣренность въ скоромъ изобиліи его не менѣе того была причиною внезапнаго пониженія хлѣбныхъ цѣнъ на базарахъ; это обстоятельство, въ свою очередь, еще болѣе ободрило народъ и дало ему еще болѣе самоувѣренности.
Въ продолженіе пожара, никто не видѣлъ хозяевъ этого дома, въ которомъ, какъ равно и во дворѣ его, вообще, было такъ мертво, пусто и тихо, какъ въ необитаемомъ зданіи. О причинѣ пожара ничего нельзя было открыть, но явно было, что тутъ не было наружнаго поджога; огонь распространился снутри и обнялъ все зданіе прежде, чѣмъ кто-либо поспѣлъ на помощь. Народъ утверждалъ, что домъ сгорѣлъ самъ своимъ огнемъ, не объясняя, впрочемъ, какой это былъ свой огонь и откуда онъ взялся.
Но гдѣ жь жильцы этого дома? гдѣ близнецы?-- объ нихъ не было никакого слуха; озабоченный губернаторъ посылалъ искать ихъ по всему городу -- но они пропали безъ вѣсти. Вся прислуга ихъ состояла изъ трехъ человѣкъ; люди эти были строго допрошены, но и это не повело ни къ чему. По заведенному у Таганаевыхъ обычаю, люди находились постоянно въ удаленіи отъ господъ, черезъ дворъ, и являлись только по звонку; у господъ былъ свой ключъ или общая отмычка, которая отпирала и калитку, и всѣ двери въ домѣ; уходя со двора или возвращаясь домой, господа никогда не тревожили слугъ своихъ, которые спали всегда спокойно, не заботясь о томъ, дома ли господа ихъ или нѣтъ. Такъ было и въ этотъ вечеръ; Ефремъ Поликарповичъ воротился поздно изъ поѣздки своей и опять куда-то вышелъ; Малахій Поликарповичъ вышелъ въ сумерки; а возвратился ли кто изъ нихъ къ ночи домой, или нѣтъ, этого никто изъ прислуги не зналъ и не вѣдалъ.
Стали, наконецъ, по распоряженію начальства, разрывать груду пепла на пожарищѣ, чтобъ хотя отыскать обгорѣлые трупы близнецовъ, если они погибли; но и это было тщетно. Все сгорѣло до тла, мраморы разсыпались и едва оставили признаки жженой извести; изъ металлическихъ вещей сдѣлались безобразные, небольшіе слитки; кромѣ того, не было никакого слѣда ни бывшихъ вещей, ни труповъ. Конечно, они могли сгорѣть вовсе въ этомъ страшномъ огнѣ, и обратиться не только въ головню или въ уголь, но и въ пепелъ -- въ сущности это не представляло ничего необыкновеннаго; но народъ былъ уже напередъ увѣренъ, что таинственный Таганаевъ сгоритъ именно такимъ образомъ, не оставивъ по себѣ никакого слѣда, и что это случится, когда воскресеніе будетъ въ субботу.
Къ вечеру, однакожь, распространился, Богъ вѣсть откуда, другой, чрезвычайно дикообразный слухъ или молва, въ которой нельзя было добиться никакого человѣческаго смысла; не менѣе того, однакожь, всѣ, весь городъ и всѣ сословія жителей его, толковали объ этомъ, будучи поражены ужасомъ столь неожиданнаго событія, страшною смер тію въ огнѣ двухъ братьевъ, составлявшихъ украшеніе и утѣху лучшаго общества въ Тугаринѣ. Странная и безтолковая молва эта или сказка заключалась въ слѣдующемъ:
Мы упомянули уже, что въ окрестности Тугарина бродилъ по деревнямъ какой-то Аѳоня-юродивый. Народъ почиталъ его какимъ-то богоугоднымъ человѣкомъ, подавалъ ему при всякомъ случаѣ богобоязненно ломоть хлѣба, при чемъ вошло въ обычай говорить: "Аѳоня, молись за грѣшнаго раба Божьяго такого-то"; и Аѳоня читалъ молитву. Денегъ не бралъ онъ никогда; и оплевывался отъ нихъ; кромѣ чтенія молитвъ, никогда и ни съ кѣмъ не говорилъ за исключеніемъ весьма рѣдкихъ случаевъ, когда онъ благословлялъ или проклиналъ кого-нибудь, или же когда предрекалъ возмездіе за добрыя и дурныя дѣла и предсказывалъ въ двусмысленныхъ, темныхъ загадкахъ какія-либо событія. Итакъ, въ народѣ пошла молва, будто Таганаевъ, соединивъ въ одномъ лицѣ своемъ также и мнимыхъ братьевъ своихъ, но покинувъ, для обмана, тѣнь свою въ городѣ, отправился, при закатѣ солнца, скорыми шагами загородъ, исполняя тѣмъ наложенный на него завѣтъ или зарокъ, отъ котораго ему въ этотъ послѣдній часъ никакимъ образомъ нельзя уже было уклониться. Онъ встрѣтился съ Аѳоней-юродивымъ, при самомъ закатѣ солнца, на возвышенномъ холму. Свѣтъ померкалъ, воздухъ густѣлъ и становился мутнѣе; лазорь и багрецъ одолѣвали на западѣ поперемѣнно другъ друга, въ нѣмомъ и величавомъ состязаніи, смотря по виду и положенію раскиданныхъ по небосклону облаковъ, въ которыя ударяли еще послѣдніе лучи солнца. Аѳоня стоялъ на возвышенности передъ близнецомъ, крестился и читалъ молитву. Таганаевъ остановился на мѣстѣ, какъ замороженный; онъ какъ будто не могъ пошевелиться; на него внезапно нашелъ какой-то ледяной столбнякъ. Аѳоня крестилъ близнеца издали и вдругъ, захохотавъ, какъ безумный, пустился бѣгомъ на кругахъ около испуганнаго, полуобмершаго человѣка, которымъ онъ безусловно завладѣлъ. Описывая кругъ этотъ, какъ лошадь на приколѣ, Аѳоня входилъ постепенно въ какое-то неистовство, бѣсновался, ржалъ, прыгалъ, лягался и ломался, махалъ съ крикомъ руками, крутилъ головой,-- но лишь только близнецъ, собравъ послѣднія силы свои, хотѣлъ пошевелиться, какъ тотъ, не останавливаясь, обращалъ на него лютые, налившіеся кровью глаза свои, искаженное судорожными порывами лицо, и, подымая руки, изрыгалъ какія-то невнятныя слова; тогда плѣнникъ стоялъ опять какъ вкопанный, какъ обмершій, не зная самъ, безотчетный ли ужасъ сковалъ суставы его, или невидимая и непостижимая сила наложила руки на удрученныя его плечи. Волосъ на головѣ его поднялся дыбомъ, глаза и уста широко разверзлись, дыханіе спиралось, колѣни подкашивались, дрожь пробиралась курчавой ледянистой волной по захребетью. Вдругъ Аѳоня заревѣлъ дикимъ голосомъ: "Ступай на смѣну!" и, оборотившись на всемъ скаку въ средину круга, быстро устремился на полумертваго близнеца; несчастный, какимъ-то невольнымъ, мгновеннымъ порывомъ, будто воодушевленный отчаяньемъ и ужасомъ, сорвался съ мѣста и кинулся бѣжать изо всѣхъ силъ, но, не добѣжавъ до описаннаго Аѳоней круга, поворотилъ противъ солнца, въ противную сторону отъ того направленія, по которому бѣгалъ Аѳоня, пустился также бѣгомъ на кругахъ, между тѣмъ, какъ Аѳоня стоялъ уже, въ свою очередь, спокойно въ срединѣ. Близнецъ былъ не въ силахъ остановиться, ни перескочить завѣтной черты описаннаго Аѳоней круга, ни своротить въ сторону; онъ бѣжалъ какъ взапуски и объ закладъ головы своей, описывая нѣсколько меньшій, кругъ внутри перваго.
Уже смерклось вовсе, а близнецъ все еще несется во весь духъ по тому же безконечному ободу; дыханіе его слышно издалече, а топотъ раздается какъ отъ полновѣсныхъ, тяжелыхъ конскихъ копытъ. Аѳоня дико вскрикивалъ, хохоталъ, взвизгивалъ -- и, наконецъ, замолкъ; по временамъ только бормоталъ онъ что-то про себя, или начитывалъ шопотомъ. Небо заволоклось непроницаемыми, черными тучами, которыя быстро неслись отъ запада и грозно скоплялись надъ головами побѣдителя и побѣжденнаго, надъ малоумною головою получеловѣка, юродиваго, и надъ удрученнымъ челомъ этого таинственнаго человѣка, почитаемаго въ народѣ какимъ-то отступникомъ и предателемъ своей души. Черная ночь давно уже облекла всю окрестность сплошными потемками; несчастный уже не могъ видѣть своего неумолимаго мучителя и палача, даже не могъ слышать голоса его отъ шума, стука и свиста въ собственной своей головѣ; близнецъ слышалъ только въ нѣмомъ ужасѣ, какъ глухо раздавался собственный топотъ его въ окрестности и въ какомъ-то отчаянномъ безпамятствѣ, какъ будто гонимый неодолимою силой, несся все впередъ, возвращаясь безпрерывно на одно и то же мѣсто и пускаясь опять безостановочно по тому же безконечному кругу. Онъ учащалъ съ минуты на минуту на бѣгу скачки свои, сгарая внутреннимъ жаромъ своего дыханія, которое изсушило ему въ подошву запекшуюся кровью гортань, языкъ и губы. Все въ окрестности затихло, глубокая ночь объяла успокоившуюся природу, -- а несчастный близнецъ все еще несется впередъ; отекшія, отяжелѣвшія ступни его падаютъ какъ чугунные песты на остывшую землю и гулъ раздается далече.
Вдругъ, издали, едва внятно, примчался по вѣтру отголосокъ ранняго пѣтуха; синее пламя мгновенно вспыхнуло по всему ободу таинственнаго круга -- и Таганаева не стало. Аѳоня побрелъ молча съ холма, ворча про себя какія-то невнятныя рѣчи, и, не оглядываясь, исчезъ въ черныхъ потемкахъ. Вотъ, что разсказывалъ народъ.