Ганнуся, Анна Герасимовна, вышедшая въ первый разъ замужъ почти ребенкомъ по душѣ и по тѣлу, погрузилась въ такое безчувственное равнодушіе послѣ вторичнаго брака своего, что никогда и ни въ чемъ не прекословила мужу, не огорчалась его родомъ жизни и поступками, не желала и не требовала ничего, кромѣ развѣ нѣкоторыхъ удобствъ жизни, то есть, нарядовъ, кареты, хорошихъ и теплыхъ покоевъ, нѣсколькихъ лакомыхъ блюдъ, кофе и толпы дѣвокъ для услугъ. Остальное ей все было ни по чемъ. Дѣтей у нея болѣе не было, дочь свою любила она, но любила съ такою ничѣмъ невозмущаемою холодностью и беззаботностью, что дѣвушка во всѣхъ отношеніяхъ предоставлена была произволу судьбы. При такихъ отношеніяхъ, казалось, нельзя было бы ожидать многаго отъ этой судьбы; но природа нерѣдко шутитъ, впрочемъ, совсѣмъ не на шутку, по своему, и образуетъ изъ человѣка, при всемъ стараніи воспитателей, пустоцвѣтъ, и наоборотъ, производитъ наперекоръ имъ алмазъ въ самородной корѣ. Скажутъ: "вѣроятно, въ первомъ случаѣ при стараніи не было умѣнья"; можетъ статься; это рѣшить трудно; но дочь Анны Герасимовны, Надя, превзошла всѣ надежды матери, у которой, впрочемъ, можетъ быть, въ этомъ отношеніи и не было никакихъ положительныхъ надеждъ. "Маменька, комаръ укусилъ", пропищитъ, бывало, баловень-дочка, и маменька, чтобъ отвязаться отъ докучливаго ребенка и забавить его, велитъ дѣвкамъ ловить по саду и казнить комара. Поймаютъ одного, принесутъ, чтобъ дѣвочка казнила его, такъ нѣтъ, говоритъ, это не тотъ. Побѣгутъ за другимъ, и такимъ образомъ это продолжается, покуда не вздумается ребенку признать того комара, который его укусилъ. По одному этому образчику можно судить о воспитаніи Нади: чего же можно было ожидать отъ ребенка, когда онъ, къ тому еще, постоянно находился на рукахъ у дѣвокъ, которыя то поперемѣнно его баловали, то стращали, то мучили, то заставляли лгать матери, то сами его облыгали; когда Надя только и слышала отъ нихъ, что будетъ красавицей и богатой невѣстой... между тѣмъ, однакожь, хотя только одно первое изъ этихъ предсказаній исполнилось, но за то мнимое богатство съ избыткомъ вознаградилось качествами ума и сердца.
У великорусскаго племени лицо круглое, плосковатое, носъ, какъ пишется и на всѣхъ безъ изъятія паспортахъ, средній, глаза сѣрые, различныхъ оттѣнковъ, волосы русые, нерѣдко свѣтлые, женщины плотноваты. Въ Малороссіи вы видите лица болѣе продолговатыя, губы тонкія, съ особеннымъ выраженіемъ; носъ дугою, глаза каріе, волосы темнорусые, каштановые, или даже черные; станъ болѣе гибкій. Удачная смѣсь обоихъ племенъ рождаетъ очень благовидныхъ мужчинъ и пригожихъ дѣвушекъ, какъ, вѣроятно, всякому случалось видѣть на дѣлѣ. Надя принадлежала именно къ этому числу. Въ умственномъ же и нравственномъ отношеніяхъ, она развилась сама собою, какъ Богу было угодно, и притомъ такъ внезапно, что нельзя было не дивиться этому даже тѣмъ, которые видѣли ее каждый день. Мать, конечно, этого не замѣтила; но дворня любовалась барышней своей и говорила: "что это, какая она стала разумная!"
Надя побыла года два въ образцовомъ пансіонѣ, это правда, но обстоятельство это само по себѣ, какъ легко можно вообразитъ, никогда бы не сдѣлало изъ нея того, что изъ нея вышло, еслибъ благодатная природа не занялась впослѣдствіи своей любимицей. Когда пришло это роковое время развитія, то все, что Надя до того вытвердила безсознательно наизустъ, для экзаменовъ, все это быстро заняло свое мѣсто въ головѣ, озарилось внутреннимъ свѣтомъ разумнаго сознанія и связалось непрерывною цѣпью понятій: душа ея прозрѣла, согрѣтая чувствомъ и мыслію! И переворотъ этотъ совершился такъ спокойно и безмятежно, будто все осталось въ старомъ видѣ и порядкѣ, и будто даже и сама Надя ничего объ этомъ не знала. Такое явленіе сбыточно только въ кроткой дѣвственной душѣ; въ мужчинѣ неминуемо должно бы оно сопровождаться переломомъ бурнымъ и опаснымъ.
Отчимъ заботился мало о падчерицѣ своей, но надо сказать правду, все таки гораздо болѣе матери. Онъ понималъ, что ее должно будетъ показывать въ свѣтѣ, и потому иногда, хотя мысленно, заботился о томъ, чтобъ не слишкомъ стыдно за нее было; иногда ему было даже пріятно думать, что она будетъ оживлять нѣсколько домъ, -- а наконецъ, какъ человѣкъ, который на всемъ строитъ замыслы и готовится къ оборотамъ, Григорій Алексѣевичъ посѣщаемъ былъ также какою-то темною надеждой, что падчерица должна поправить современемъ ихъ состояніе черезъ выгодный бракъ, т. е. или посредствомъ богатства, или же посредствомъ связей. Когда у него блеснула эта мысль, то онъ сталъ къ Надѣ гораздо добрѣе, обрадовалъ ее фортепьяннымъ учителемъ и распускалъ подъ рукою слухи о помѣстьяхъ ея въ Екатеринославской и Полтавской губерніяхъ. Привыкнувъ вообще къ холодному, но не дурному обращенію родителей, она не находила въ немъ ничего особеннаго, любила ихъ отъ души и была всѣмъ довольна; при соединеніи кротости и спокойствія матери, у которой, однакоже, эти качества развиты были почти до тупоумія, -- съ умомъ и чувствомъ покойнаго отца, сиротка отъ природы не имѣла никакихъ особыхъ притязаній, довольствовалась тѣмъ, что было и какъ было -- и угождала этимъ какъ на бездушное спокойствіе матери, такъ и на безпорядочный и безтолковый образъ жизни и хитрый нравъ отчима.
Теперь пора сказать слово и о томъ человѣкѣ, который первый выступилъ на поприще нашей повѣсти, -- тѣмъ болѣе пора, что между имъ и Надей видимо есть какія-то особенныя отношенія, есть повидимому нѣчто связующее и разлучающее ихъ.
Андрей Ефимовичъ Горностай былъ потомокъ весьма извѣстнаго въ свое время полковника малороссійскихъ казаковъ, пожалованнаго Императрицей Екатериной, за службу, прекраснымъ имѣніемъ. И этотъ потомокъ, однакоже, не избѣгъ общей участи всѣхъ потомковъ -- утѣшаться однимъ воспоминаніемъ или преданіемъ о богатствѣ и роскоши предковъ. Оставшись круглымъ сиротой и владѣльцемъ съ десятилѣтняго возраста, Андрей при совершеннолѣтіи своемъ принялъ клочекъ бывшаго горностаевскаго имѣнія въ довольно жалкомъ состояніи. Неурожаи, низкая цѣна на хлѣбъ, недостатокъ сбыта, падежи на скотъ, наконецъ процвѣтаніе новороссійскаго края, который отбилъ у Украйны всю торговлю съ портами Чернаго моря, необходимость платить за фунтъ чая по три и по четыре четверти хлѣба, а за пудъ сахара четвертей по десяти и болѣе, неоплатимыя недоимки на крестьянахъ, которые поперемѣнно то продавали хлѣбъ по гривнѣ за мѣрку, то голодали и не могли купить его за два рубля, не могли также зарабатывать деньги чумакованьемъ, ходить за солью, возить рыбу съ Дону и хлѣбъ въ порты, потому что отношенія измѣнились и между прочимъ скота не стало... все это, какъ увѣряли покрайней мѣрѣ Андрея, было въ теченіи времени причиной упадка хозяйства на родинѣ его и въ собственномъ его. имѣніи.
Кончивъ курсъ въ мѣстной гимназіи, Горностай предпочелъ слушать чтенія въ московскомъ университетѣ, откуда онъ навѣдывался въ лѣтнія вакаціи домой, а въ зимнія ѣзжалъ въ Петербургъ; затѣмъ онъ, со степенью кандидата по философскому факультету, отправился въ путь по Россія, скопивъ для того отъ доходовъ своихъ небольшія деньги.
Андрей съ виду чрезвычайно походилъ на образецъ запорожца: воспитаніе мало измѣнило пріемы и ухватки его, въ коихъ, при нѣкоторомъ приличіи и безъ рѣзкихъ особенностей, можно было узнать по первому взгляду бывшаго украинскаго казака. Лобъ прямой и очень высокій, при темнорусыхъ, нѣсколько жесткихъ и строптивыхъ волосахъ; глаза большіе, каріе, лицо довольно продолговатое, въ рябинкахъ, носъ тонкій и умный, дугой; уста тонкія, сжатыя" съ выраженіемъ какой-то угнетенной, насмѣшливой улыбки. Станъ у него былъ рослый, ловкій и видный; но уши, руки и ноги очень велики. Взглядъ его былъ рѣзокъ и очень остойчивъ, губы иногда шевелились безъ рѣчей, когда душа кипѣла, а черты лица были вообще рѣзкія, выразительныя, но отнюдь не грубыя. Онъ, безъ всякаго намѣренія казаться чудакомъ, охотно подбоченивался особымъ образомъ и садился, гдѣ стоялъ, поджавъ ноги; садясь на стулъ, онъ охотно повертывалъ его угломъ впередъ; шапка противъ воли его, съѣзжала какъ-то на одно ухо; платье всегда казалось ему узкимъ, хотя онъ никогда не носилъ широкаго; вовсе не будучи причудливъ на столъ и не заботясь объ немъ даже и тогда, когда могъ имъ распоряжаться, онъ однако же вкушалъ и плотію и духомъ всякое блюдо родимой кухни, и когда пріѣзжалъ домой, то распоряжался въ приспѣшной съ большимъ жаромъ, заказывая борщъ со свининой, уткой и индѣйкой, кашу съ толченымъ саломъ, вареники, мнышки и проч.
Способности у Андрея были отличныя, душа свѣтлая, чистая, но какъ будто слегка угнетенная грустью. Не зная о чемъ, онъ однакоже задумывался, часто безъ умысла, вздохнувъ, не договаривалъ, глядѣлъ заунывно, будто что-то было неладно; а затянувъ или замурлыкавъ про себя пѣсенку, вѣчно попадалъ на миноръ. Необузданная вспыльчивость, казалось, была подавлена давно и, сосредоточась, положила въ основаніе нрава его горячее чувство ко всему доброму, высокому, и притомъ твердость, постоянство и чрезвычайную ровность ни чѣмъ несмущаемаго духа. Это онъ въ особенности доказалъ благоразумнымъ и благороднымъ поведеніемъ своимъ, когда судьба довольно жестокою рукою оттолкнула его отъ надежды на... на Надежду; но пусть онъ раскажетъ объ этомъ самъ.
"Въ первый разъ я увидѣлъ ее дома, на общей нашей родинѣ, куда родители ея пріѣхали для сбыта послѣднихъ крохъ бывшаго имѣнія. Послѣ я продолжалъ знакомство въ Москвѣ, и наконецъ также въ Петербургѣ. Вотъ наша первая встрѣча: