"Да, благословенная Украйна! какъ бы тамъ ни было -- а у тебя за пазушкою жить еще можно. Гдѣ только сѣлъ человѣкъ на материнскихъ персяхъ твоихъ и слѣпилъ себѣ хатку, тамъ сама природа привѣтствуетъ укромное жилье его роскошными травами и цвѣтами, которыхъ сѣменами незримо упитана вся почва и ждетъ только, чтобъ къ ней прикоснулся съ легкой руки человѣкъ. Огромные стебли голубыхъ петровыхъ батоговъ, золотистаго коровяка, красной какъ макъ рожи, темнаго царь-зелья съ синими колпачками и красиваго, хоть и колючаго будяга, подымаются вкругъ одинокаго хутора; лиловые пахучіе васильки, чебрецъ, пуговки, горошекъ, дрокъ, медница проростаютъ сквозь густой пырей и буркунецъ; рута, шавлій, мяты разныхъ родовъ и пахучія, душистыя зелья колышатся по вѣтру; тутъ и тамъ вдалекѣ стоитъ кустъ съѣдомаго катрана. Оглобля, брошенная на землю, за ночь заростаетъ травой; каждый прутъ, воткнутый мимоходомъ въ тучный черноземъ, даетъ вскорѣ тѣнистое дерево. Какъ сядешь на одинокій курганъ, да глянешь до конца свѣта -- такъ бы и кинулся вплавь по этому волнистому морю травъ и цвѣтовъ -- и плылъ бы, упиваясь гуломъ его и пахучимъ дыханіемъ, до самаго края свѣта!
"Унылы и докучливы почернѣвшія отъ времени сосновыя избы, всѣ въ одну, съ однимъ краснымъ и съ однимъ волоковымъ окномъ, съ высокимъ заборомъ, досчатыми тюремными воротами подъ шатромъ, гдѣ на всемъ селѣ нѣтъ ни прута, ни былинки зелени. Нужда укроется подъ этою кровелькою, которая мрачна, несмотря на рѣзныя полотенца свои и вычурно-расписанные наоконники; но простодушная улыбка и покойное довольство рѣдко заглянутъ сюда, а пойдутъ искать другаго пріюта. Переночуйте зимою въ этой избѣ, что вы увидите, кромѣ грязи и таракановъ? До разсвѣта просыпается бранчивая старуха и, не сходя съ мѣста, начинаетъ будитъ заспавшихся золовокъ, чтобъ шли доить коровъ; принесли дровецъ, засвѣтили лучину -- пора топить печь: ужь углы за ночь промерзли. Начинается брань и перекоры между свекровью и золовками: "не моя очередь -- и не моя -- нѣтъ, твоя"... Просыпаются мужики, и каждый изъ нихъ, проговоривъ съ просонья хозяйкѣ своей привѣтствіе, отъ котораго бѣжалъ бы за тридевять земель, спроваживаетъ бабу свою на работу по хозяйству. Тутъ очереди опять перебились, и на завтра готовятся тѣ же перекоры. Потягота, зѣвота, вздохи, охи, отрыжка -- одолѣваютъ возставшихъ отъ сна. Засвѣтили лучину, затопили печь -- и дымъ пошелъ по избѣ въ три коромысла... Изба освѣтилась: три мужика сидятъ на печи и чешутся вслухъ; нѣсколько незримыхъ глотокъ зѣваютъ взапуски, самымъ заунывнымъ напѣвомъ. Мужики на печи начинаютъ мотать онучи свои -- и онучамъ нѣтъ конца: имъ законная мѣра семь аршинъ, да пну-пору еще семи-аршинныя подвертки на прибавку. За онучами слѣдуютъ лапти, высушенные за ночь въ сухарь -- и тутъ съ обычными приговорками, для облегченія труда, начинаютъ мотать вкругъ ногъ оборы, которыя мѣряются уже не аршинами, а маховыми саженями; по промежуткамъ зѣваютъ отчаяннымъ голосомъ, будто часовые, разставленные одинъ отъ другаго на полверсты, другъ друга окликаютъ; опять скребутся, изрѣдка молвятъ слово къ слову -- и опять принимаются мотать. Глядя на это, подумаешь, что ихъ лѣшій обошелъ, что заговореннымъ оборамъ точно нѣтъ конца, что конецъ отрѣзали, да закинули.
"Легіоны таракановъ и пруссаковъ также просыпаются, и когда мужики, зѣвнувъ, пробавляются молчанкой, то шелестъ отъ жесткихъ ногъ этихъ тварей слышенъ по всей избѣ. Они ползутъ со всѣхъ сторонъ въ средній поясъ этого искусственнаго климата: снизу выживаетъ ихъ стужа, а сверху дымъ; на рубежѣ этихъ стихій домашняя скотинка смирно усаживается, поводитъ усиками и чинно ждетъ привычной перемѣны климата, когда печь истопится и дверь опять притворится.
"Дымъ донимаетъ однакоже мужиковъ и они, кряхтя, лѣзутъ съ печи; дверь и воловое окно растворили, и наша горница съ Богомъ не спорится: одна погодка, что въ избѣ, что на дворѣ.
"Просыпаютсяребятишки на палатяхъ: дымъ глаза выѣлъ. Они начинаютъ кашлять, чихать, кряхтѣть, а потомъ по немногу и ревѣть, кто сипло, кто позвучнѣе. Подъ ногами у васъ толпятся свиньи, телята, поросята и также хрют каютъ и ревутъ, кто во что гораздъ. Коровъ нѣтъ въ избѣ, истинно по тои только причинѣ, что тѣсно, некуда ихъ поставить. Ребятишкамъ слѣзть съ полатей не хочется -- холодно; поэтому свѣшиваютъ они свои кудлатыя головы съ полатей и глядятъ изъ густаго дыма, ровно съ облаковъ, пробиваясь носомъ на просторъ.
"Печь затопили. Что же теперь хозяйка станетъ готовить? Да ничего; развѣ пустыя щи, толокна затретъ. Овощей своихъ и заготовленной впрокъ зелени, плодовъ -- ровно ничего; есть ли, нѣтъ ли капусты, да и та покупная. Птицы дворовой нѣтъ: на цѣломъ селѣ, у пономаря курочка, да у старосты пѣтушокъ. Все не на что обзавестись, да некогда за нею ходить. Щи съ мясомъ, пирогъ, кулебяка, даже порядочная каша съ масломъ -- это роскошь сказочная, рѣдкое исключеніе изъ общаго правила, и развѣ найдется у крестьянъ промышленныхъ. Грязь одолѣла -- нельзя же, все въ работѣ; баня -- одна отрада; не будь ея, такъ народъ поросъ бы мохомъ и папоротникомъ.
"А бѣлая, мазаная хатка подъ вербами, плетень или камышевый низенькій тынъ и такія же ворота? Все видно, что дѣлается на дворѣ, все весело, уютно; садъ и огородъ при каждомъ дворѣ; хаты не лѣпятся сплошь, одна къ другой и зубъ въ зубъ, а каждая отставлена и отдѣлена дворомъ, огородомъ, покрыта также соломой, но не походитъ на безобразную копну, на которую каждую осень набрасываютъ еще по три воза соломы, накрывъ ее жердями или хворостомъ, а крыта гладко, ровно, со стрѣхой въ обрубъ. На кровлѣ бѣлая труба, два оконца на улицу, два на дворъ, дверь и окна обведены по бѣлому полю каймой изъ желтой глины, въ палисадничкѣ бархатки, шапочки, ноготки, подсолночники, пшенка, -- а тамъ груши, сливы, яблоки, вишни, черешни; казакъ, вышедъ, пѣсню запѣлъ о Богданѣ, о тарани, о томъ, что его дождь смочитъ, буйны вѣтры высушатъ, тернъ колючій вычешетъ... о гетманщинѣ, о битвахъ съ ляхами, да съ татарами, о братьяхъ въ Карпатахъ... Зайдите въ хату: ни одна хозяйка вамъ не повѣритъ, что есть такіе мужички, которые живутъ въ одной избѣ со свиньями и телятами. Все бѣленько; скрыня въ углу на колесахъ, печурки и заломчики въ стѣнахъ; все приглажено, примазано; битый полъ усыпанъ мятой, чебрецомъ, рутой, нечуйвѣтромъ, васильками; въ углу стоитъ свѣжій полынковый вѣникъ; таракановъ не знаютъ и по кличкѣ; хозяйка и дочка ея въ бѣлыхъ сорочкахъ; дѣвки съ утра убрали голову цвѣтами: такъ онѣ и на работу пойдутъ, такъ и домой придутъ, съ пѣснями, а въ полѣ еще и свѣжими цвѣтами позаквичаются. Хозяйка варитъ; горячее не только каждый день, но къ обѣду и къ ужину гуси, куры, утки, индѣйки на каждомъ дворѣ; безъ этого мужикъ не хозяинъ. Въ борщъ идетъ всякое мясо, всякая живность: тамъ не знаютъ этихъ предразсудковъ тупоумія, чтобъ грѣшно было ѣсть зайца, грѣшно есть теленка, голубей, а борщъ съ голубями -- блюдо хоть куда. А не то, борщъ съ саломъ, каша съ масломъ, и масло не прогорклое и топленое, а свѣжее, пахтанное. Пришло лѣто, и овощей огородныхъ, плодовъ всякаго рода въ волю: это не покупное, а у всякаго подъ рукой свое. Народъ лѣнивый, любитъ полежать въ просѣ на печи, а достаетъ же времени, чтобъ и съ пашнею управиться, и приглянуть за огородомъ. Да какъ же хохолъ и будетъ жить безъ огорода? Онъ года не проживетъ безъ цвѣтовъ, не только безъ пшенки, огурцовъ и арбузовъ! Онъ къ цвѣтамъ привыкъ; посмотрите, что онъ коситъ: трава по поясъ, и цѣлое море цвѣтовъ,-- все это колышется волной по вѣтру, дальше, дальше, до самаго небосклона -- все это пахнетъ, душитъ; какъ станешь на курганѣ, да поглядишь, да станешь слѣдить глазами волну за волной, такъ самого укачаетъ, ляжешь и уснешь!
"Сосна, сосна, ёлка и болото; береза, береза, осина и опять ёлка, и опять болото; на рѣдкость развѣ еще орѣшникъ, да песокъ. А у наръ? клёнъ, берестъ, черноклёнъ, грабина, ясень, тополь, грецкій орѣшникъ, каштанъ, вишня, слива, груша, яблоня, шелковица... да нѣтъ имъ конца, коли все считать, что растетъ; все есть; не отказывается, спасибо, земля ни отъ чего, все принимаетъ и все отдаетъ съ лихвою! А напитки! тамъ -- квасъ, что рыло отъ него на сторону воротитъ, да изрѣдка развѣ на свадьбу, либо въ годовой престольный праздникъ брагу сварятъ, либо сусло, бузу, и называютъ это пивомъ; а ныньче и этого нѣтъ -- пей воду у откупщика! А у насъ? сколько корчемъ стоитъ, столько сортовъ пива и меда; сколько есть на свѣтѣ ягодъ и плодовъ, столько наливокъ... Наливка сладкая, мягкая, непьяная, бархатная, однѣ только ягоды пьяныя остаются, на лакомство дѣвкамъ, въ праздничный день. А какъ арбузы поспѣютъ, такъ и пива, и меду не надо!
"Пойдутъ ваши въ праздникъ гулять -- что есть денегъ у мужика, все разомъ въ кабакъ, а не стало, такъ заложилъ еще кафтанъ. Выпилъ штофъ бычкомъ, не отымая отъ губъ, свалился въ канаву -- тутъ и лежитъ безъ просыпа, до будня, коли бабы не отволокутъ домой, натолкавъ порядкомъ бока, обрадовавшись, что по силамъ человѣка нашли. Кромѣ сивухи -- пригорѣлой, разсыропленной, нѣтъ ничего, хоть не спрашивай, и мужику души отвести съ горя и съ радости не надъ чѣмъ. А тамъ? тамъ гуляка спроситъ пива, меду, сливянки, вишневки -- отвѣдаетъ, да еще и выплюнетъ -- не хороша, подай прошлогодней терновки; пьетъ и причмокиваетъ, сядетъ, наговоритъ, наскажетъ съ три короба -- слушай не слушай, ему все одно. Выпьетъ стаканчикъ, прикинувъ на свѣтъ, обругаетъ жида, оближется; тамъ онъ оглядывается, нѣтъ ли слѣпаго гусляра, бандуриста, кобзаря, сажаетъ его, потчуетъ и чествуетъ; кружокъ собирается, заставляютъ спѣть про гетманщину, сказать похвалку послѣднему гетману, какъ промѣнялъ онъ казачій жупанъ на французскій шпалерный кафтанъ, какъ поголовщина поднялась на католиковъ, которые русскую вѣру продали жидамъ... насмѣется гуляка нашъ и наплачется, поцѣлуется и обнимется со всѣми, и пойдетъ домой на своихъ ногахъ; развѣ шапку только, коли она новая, понесетъ въ рукахъ или положитъ за пазуху, чтобъ не потерять..."