-- Гдѣ мы?-- спросилъ я.
-- Гдѣ?-- отвѣчалъ онъ со вздохомъ: -- да гдѣ чортъ козамъ рога правитъ: въ Шумлѣ.
"Я попросилъ напиться; онъ почерпнулъ воды изъ ручейка и подалъ мнѣ: это меня усладило, какъ цѣлительный елей. Въ Турціи смѣло можно пить изъ каждаго ручейка, обдѣланнаго и проведеннаго, по ихъ прекрасному обычаю, по улицамъ и дворамъ. Ручей протекаетъ, дробясь на рукава, черезъ многолюдный, огромный городъ; но онъ такъ же чистъ и ясенъ на послѣднемъ дворѣ, какъ на первомъ; никогда и никто не броситъ и не выльетъ въ него нечистоты: вода для Турокъ -- завѣтная вещь.
-- Какъ ты попалъ сюда, другъ? спросилъ я.
-- Какъ куръ во щи, отвѣчалъ солдатъ, усаживаясь бережно около меня на соломѣ: -- я такого-то полка, былъ въ тревогу эту на прошлой недѣлѣ въ пятницу, въ застрѣльщикахъ; пуля ожгла руку, подъ самымъ локтемъ, ружье у меня и вывалилось; тутъ какой-то собака наскакалъ, да хватилъ еще саблей по головѣ; спасибо оскользня дала, повихнулась въ рукѣ -- видно еще неукъ, цыганъ, а то бы раскроилъ башку ни за грошъ. Одинъ въ полѣ не воинъ; а какъ еще безъ руки, да съ подбитымъ затылкомъ -- ну, такъ и иди, куда поведутъ на веревочкѣ и молчи. Спасибо, хоть веревочка противъ нашей помягче, бумажная.
-- Такъ ты ужь съ прошлой недѣли здѣсь?
-- Да, вмѣстѣ съ вами, съ прошлой пятницы. Послѣ насъ, имъ задали чесу -- будутъ помнить орѣховую корягу (прикладъ ружья).
"Я замолкъ отъ слабости, но понялъ изъ словъ солдата, что, стало быть, нѣсколько дней уже лежалъ вовсе безъ памяти. Рана моя была тяжела, пулей въ грудь на вылетъ -- и несмотря на хорошій уходъ за мною турецкаго цирюльника, который мастерски перевязывалъ меня и вкладывалъ во все время въ рану жгутикъ, чтобъ не дать ей снаружи затянуться, я долго самъ отчаявался въ выздоровленіи и поправлялся чрезвычайно медленно. Мы были въ домѣ какого-то сановника; съ нами обходились хорошо; гаремныя затворницы нашего хозяина подходили иногда гурьбой къ одной изъ золоченыхъ рѣшетокъ верхняго жилья -- вѣроятно въ такое время, когда хозяина не было дома, смотрѣли на насъ съ любопытствомъ, хохотали и дурачились какъ дѣти. Иногда строгій голосъ старухи загонялъ ихъ опять въ клѣтку. Товарищъ мой, по прозванію Лаврентьевъ, смѣшилъ меня при такихъ случаяхъ своими замѣчаніями, несмотря на тяжкое мое положеніе. Онъ свободно бродилъ по дому, свелъ дружбу съ прислугой паши и доносилъ мнѣ обо всемъ, что дѣлалось въ домѣ. "Вотъ эту острушку хозяинъ вчера посѣкъ", говорилъ онъ, указывая на рѣшетку, сквозь которую я почти ничего не могъ видѣть: "вотъ эту, что глаза свѣтятся какъ у волка; она что-то напроказила и сгрубила старшей хозяйкѣ! Прямыя собаки, право; вишь каку стаю держитъ, старый чортъ! А тамъ вонъ есть еще у нихъ одна, прости Господи -- сущій чортъ, таки вотъ у насъ трубочистъ бѣлѣе живетъ, арапка, и щенятъ пару такихъ же привела, ровно изъ-подъ земли вылѣзли. А сама вся въ красномъ ходитъ, въ золотыхъ запястьяхъ, да въ бляхахъ, ровно нашъ извощичій конь въ наборной сбруѣ".
"Лаврентьевъ, между прочимъ, никакъ не могъ понять моихъ наставленіи о необходимости политичнаго обращенія въ нашемъ положеніи. Онъ хотѣлъ всегда разговаривать съ турками, какъ съ непріятелемъ, и другой бесѣды не понималъ. Къ счастію, большая половина объясненій его шла на вѣтеръ: турки его не понимали; но я иногда дивился ихъ добродушію: они смѣялись выходкамъ Лаврентьева, утѣшали насъ тѣмъ, что Богъ рѣшитъ, чему и какъ быть, и что это не во власти человѣка, но нисколько на насъ не сердились. Онъ всегда хотѣлъ доспроситься у нихъ, гдѣ и сколько ихъ поколотили, увѣрялъ, что вотъ ихъ скоро перебьютъ всѣхъ и выгонятъ за море; что русскіе зимовать будутъ въ Царьградѣ, спорилъ по каждому изъ извѣстныхъ ему стычекъ и сраженій, обозначая наобумъ число убитыхъ и взятыхъ въ плѣнъ турокъ, и въ этомъ случаѣ не считалъ иначе, какъ тысячами. Турки очень добродушно этому смѣялись, заставляли его пересказывать одно и то же десять разъ, но всегда прекращали этотъ разговоръ, если мой Лаврентьевъ слишкомъ завирался и потомъ начиналъ сердиться.
"Пришла осень; насъ перевели въ избу; Лаврентьевъ добывалъ, гдѣ могъ, вѣстей о русской арміи, но никогда не вѣрилъ имъ въ томъ видѣ, какъ онѣ разсказывались турками, а передѣлывалъ ихъ по-своему и передавалъ мнѣ. Онъ сочинялъ иногда неимовѣрную путаницу, въ полной увѣренности, что говорилъ святую истину, за которую готовъ былъ распинаться.