Григорій Алексѣевичъ, послѣ описаннаго нами происшествія въ Нижнемъ, досадуя на себя за неудачную попытку поставить Горностая въ забойщики тюленей или морскихъ котиковъ, огорчась также неумѣстнымъ предложеніемъ его отпустить съ нимъ падчерицу, на которую было столько надеждъ впереди, -- Григорій Алексѣевичъ едва выждалъ уходъ его, какъ ухватилъ себя за голову, топнулъ ногой, приказавъ выйти человѣку, и напустился на жену и падчерицу. Вы-де у меня ходите развѣсивъ уши, вы вотъ, гдѣ только медкомъ попахнетъ, знай облизываетесь, всякую сволочь за собой таскаете; а вотъ я его хворостиной со двора сгоню, если онъ у меня въ домъ носъ покажетъ...
Надя стала понемногу догадываться о чемъ рѣчь идетъ; но Анна Герасимовна, которая не успѣла надивиться и нарадоваться тѣсной дружбѣ супруга своего съ Горностаемъ -- Анна Герасимовна тутъ ровно ничего не понимала. Она, впрочемъ, какъ читателю извѣстно, рѣдко безпокоила себя тѣмъ, чтобъ понять какое-нибудь дѣло; и потому, едва только показавъ на безстрастномъ лицѣ своемъ видъ недоразумѣнія, тотчасъ же, какъ добрая христіанка, рѣшилась предать дѣло волѣ Божіей и Григорья Алексѣевича. Давъ ему побурлить вволю, она сказала:-- Да о чемъ же вы такъ безпокоитесь, Григорій Алексѣевичъ? Ну, хворостиной, такъ хворостиной -- вѣдь мы въ этомъ не прекословимъ; не женское жь это дѣло, сами посудите: вы хозяинъ, ваша воля на то, и распоряжайтесь.
-- Да что же у васъ было съ нимъ?
-- Ничего не было; встрѣтились -- ну, люди знакомые, слово другое молвили, онъ пошелъ съ нами, Наденька еще и перешла отъ него на мою сторону...
-- Ужь эти мнѣ переходы!-- закричалъ опять Григорій Алексѣевичъ, и принялъ Надю въ допросъ.-- Что онъ тебѣ говорилъ, признавайся!
-- Ничего, папенька,-- отвѣчала она сквозь слезы: -- право, ничего!
-- А ты ему что?
-- И я ничего, папенька, право...
-- Да онъ же тебѣ что?
-- Да ничего, право...