"Приговоръ этотъ собирались уже исполнить; услужливый низамчи (служивый регулярнаго войска) отвязалъ отъ первой палатки пару оттяжекъ и сталъ завязывать петлю. Глядя на него, несмотря на незавидное положеніе наше, я однакожь невольно вспомнилъ замѣчаніе бывшаго плѣннаго товарища моего въ Шумлѣ, Лаврентьева, который замѣтилъ, что его связали не пеньковою, а бумажною веревкой: и насъ собирались повѣсить на бумажной веревкѣ. Чудомилъ былъ спокоенъ и величавъ: трудно было ему перекричать разъяренную и буйную толпу, которая хотѣла одного только -- крови; но онъ твердо стоялъ на своемъ и требовалъ, чтобъ его представили самому сераскиру, который наканунѣ лично говорилъ съ нимъ и далъ ему порученіе. Начальникъ партіи одумался, и намъ только связали руки тѣми же бумажными веревками, на которыхъ были уже закинуты петли для нашихъ шей.
"Въ этомъ положеніи отправили насъ въ Калефатъ, вслѣдъ за турецкою главною квартирою; но не заставъ уже тамъ сераскира, повезли далѣе, на Чорой, къ мѣстечку Бослешти, гдѣ она стояла лагеремъ. Все это длилось дня три, и насъ изрѣдка только на короткое время развязывали. Сераскиру было не до насъ; но услужливый вѣстовщикъ объявилъ намъ пріятную новость, будто паша отвѣчалъ на докладъ о насъ: "На что же мнѣ ихъ? что я съ ними буду дѣлать? Коли они лазутчики, такъ, разумѣется, повѣсить ихъ завтра же утромъ".
"Это происходило въ тотъ незабвенный вечеръ, который предшествовалъ ночной битвѣ подъ Боелештами. Турки перешли у Видина за Дунай въ значительныхъ силахъ и готовились раздавить русскій отрядъ, вшестеро меньшій числомъ. Послѣ нерѣшительной дневной битвы, турки окружили отрядъ нашъ, ждали только разсвѣта, чтобъ его уничтожить поголовно, и праздновали уже побѣду. Но военное счастіе судило иначе: безпечность турокъ и рѣшимость русскихъ повершили дѣло. Видя опасность свою, русскій военачальникъ могъ ждать спасенія только отъ внезапнаго и чрезвычайнаго усилія: турки намѣревались разгромить его на слѣдующій день, а онъ предупредилъ ихъ, раздробилъ всѣ войска свои на малыя части, растянулъ ихъ по возможности, обхватилъ въ темную ночь лагерь турецкій полукругомъ; ударилъ вдругъ съ трехъ сторонъ -- и армія эта была уничтожена и разсѣяна поголовно; Букарестъ, вся Валахія были спасены, и тылъ арміи нашей обезпеченъ.
"Послѣ дневныхъ стычекъ, ночь прекратила дѣйствія; турки расположились ждать утра, увѣренные въ успѣхѣ. Мы лежали связанные среди лагеря; около насъ мало-помалу все утихало; тутъ и тамъ дѣлались еще приготовленія къ завтрашнему бою; самонадѣянность праздновала уже прежде времени побѣду; тысячи огней дымились, обозначая среди совершенной темноты, свойственной южнымъ ночамъ, весь турецкій лагерь. Турки стояли такъ оплошно, что русскій отрядъ, растянутый весь почти въ одну цѣпь, подошелъ вплоть, слышалъ говоръ, различалъ лица сидящихъ за огонькомъ и котлами, видѣлъ дымокъ, клубящійся отъ трубокъ,-- а турки въ это самое мгновеніе бесѣдовали о завтрашней вѣрной побѣдѣ и дѣлили въ умѣ добычу,
"Какъ молнія изъ накопившейся тучи, внезапно открылся бѣглый огонь по всей линіи огромнаго полукруга, обхватившаго нашъ, то есть турецкій, станъ. Въ то же мгновеніе пѣхота кинулась въ штыки, конница мяла и давила все живое, что на пути своемъ встрѣчала, рубила вправо и влѣво и неслась далѣе. Въ первую минуту, мы были несомнѣнно обязаны спасеніемъ своимъ именно тому, что лежали связанные: кто только успѣвалъ вскочить на ноги, пуститься бѣжать, схватиться за оружіе или за лошадь -- легъ на мѣстѣ. Въ одну минуту все вокругъ насъ опустѣло: конница пронеслась; турки бѣжали, или были изрублены; лошади сорвались съ коновязей и также понеслись во всѣ четыре стороны. Казалось, что мы были спасены; но положеніе наше все еще было крайне загадочно и опасно: каждую минуту русскій штыкъ, пуля или сабля могли покончить навсегда похожденія наши, прежде чѣмъ мы бы успѣли обнаружить ошибку. Чудомилъ удержалъ меня, когда я хотѣлъ распутать себѣ руки, сказавъ: "оставь, въ этомъ положеніи послѣдній солдатъ русскій не обидитъ насъ, увѣрившись несомнѣнно, что мы враги туркамъ и у нихъ въ плѣну; а если мы въ полутурецкой одеждѣ своей пойдемъ бродитъ по стану, то легко можемъ за это дорого поплатиться".
"Наконецъ, говоръ людской сталъ опять приближаться къ намъ: это была цѣпь небольшаго резерва, подавшагося теперь впередъ. Я подозвалъ солдата, лишь только могъ окликать его голосомъ, сказалъ, что мы русскіе, просимъ помощи его el спрашивалъ, гдѣ офицеръ. Насъ развязали; человѣкъ пять собрались около насъ и не знали, правду ли мы говоримъ, свои ли мы, или насъ, для вѣрности, должно считать непріятелями!
-- Что тамъ у васъ?-- раздалось со стороны, и голосъ мнѣ показался знакомымъ: -- что тамъ?
-- Да вотъ,-- отвѣчалъ другой:-- какіе то двое, да говорятъ, что наши; а одинъ и по-русски плохо знаетъ!
-- Врутъ они!-- продолжалъ опять первый, подходя ближе: -- чего ты имъ въ зубы глядишь? бей своихъ, чужіе бояться будутъ. Какіе это свои? Все тѣ же собаки; вишь, шаровары копной раздуло!
-- Лаврентьевъ!-- вскричалъ я съ изумленіемъ: -- Лаврентьевъ! это ты?