"Рано на третій день, мы пустились верхами въ походъ. Не могу выразить, какъ сладко и больно было мнѣ послѣднее прощанье: опоздавшіе сосѣди догоняли насъ пѣшкомъ, кричали намъ вслѣдъ: "стань, братику!" подавали руки и напутствовали насъ своими пожеланіями.
"Стана крѣпилась до послѣдней минуты; но вдругъ зарыдала, накрывъ лицо, и въ ту же минуту опомнилась, и также внезапно успокоилась. На лицѣ ея почти не было видно и слѣда слезъ и страданій. Она подошла ко мнѣ съ улыбкой, поцѣловала мнѣ, по сербскому обычаю, руку, а потомъ дала себя обнять, -- лицо и уста ея были холодны -- потомъ бросилась къ отцу и, повиснувъ на шеѣ его, дала свободу слезамъ. Онъ обнялъ ее, перекрестилъ, велѣлъ успокоиться и брать примѣръ съ матери, которая простилась съ мужемъ нѣжно, но разумно. Лицо Станы опять внезапно прояснилось, хотя слезы висѣли крупными каплями на щекахъ и рѣсницахъ. Мы сѣли на коней и пустились въ путь; она стояла рядомъ съ матерью и смотрѣла намъ вслѣдъ, покуда поворотъ дороги въ кустахъ не скрылъ насъ отъ ея взора."
XIII.
БОЕЛЕШТИ.
"Мы держались почти все на сѣверъ, мимо Нисы и Видина, въ тотъ уголокъ, гдѣ сходятся Болгарія, Сербія и Малая Валахія. Чудомилъ, не разъ бывавшій въ походахъ, или, вѣрнѣе сказать, въ разбояхъ противъ турокъ, выросшій на тревожной границѣ Сербіи и Турціи, гдѣ никогда крестьянинъ не выходитъ на пашню безъ винтовки за плечами, Чудомилъ былъ опытенъ и остороженъ. Глядя на него въ это время, трудно было узнать въ немъ мельника.
"Къ границамъ Валахіи слухи становились опаснѣе: говорили, что шайки турокъ бродятъ тамъ и сямъ, но мирные поселяне все еще проѣзжали довольно спокойно. Подумавъ немного, Чудомилъ снялъ все вооруженіе свое и оставилъ его на границѣ у земляка, велѣвъ мнѣ сдѣлать то же. "Такъ будетъ безопаснѣе" сказалъ онъ мнѣ и прибавилъ: "смотри, если наткнемся на турокъ, говори, что мы
сербы, изъ Радомья, и ѣдемъ къ туркамъ предложить имъ услуги свои послужить лазутчиками противъ русскихъ; бѣдность наша заставила насъ рѣшиться на этотъ опасный промыслъ".
"Мы вступили въ Валахію. Здѣсь не было у насъ уже тѣхъ удобствъ подъ рукой, какъ дома: языкъ чужой, народъ робкій и недовѣрчивый, объятый страхомъ, пути неизвѣстны, радушія земляковъ нѣтъ. О туркахъ говорили, что армія ихъ съ пашой стоитъ еще за Дунаемъ. Это было сказано около обѣда; къ вечеру, мы были у нихъ въ рукахъ, и насъ привели къ сераскиру. Это была та самая турецкая армія, которая такъ внезапно кинулась въ Малую Валахію, чтобъ уничтожить отрядъ нашъ, прикрывавшій княжества отъ юго-востока. Разъѣздъ наткнулся на насъ, взялъ насъ безъ сопротивленія, и мы отвѣчали то, въ чемъ условились.
"Продержавъ насъ сутки и принявъ нѣсколько разъ въ допросъ, -- Чудомилъ говорилъ свободно по турецки,-- намъ повѣрили и рѣшились воспользоваться нашими услугами, посуливъ, однакожь, за измѣну -- колъ. Но, несмотря ни на какія убѣжденія Чудомила, сераскиръ не далъ намъ охраннаго листа, сказавъ, что этого не нужно.
"Мы опять отправились впередъ, и надежда намъ снова улыбнулась, но жестоко измѣнила. Подо мной захромала лошадь; медленно подвигались мы впередъ, садясь поочередно на здоровую лошадь и идучи пѣшкомъ. Ночь настала" ливень промочилъ насъ до нитки и залпъ бѣшеной шайки, на самомъ поворотѣ въ лѣсокъ, ослѣпилъ и приковалъ къ мѣсту, какъ внезапный ударъ молніи и грома среди ночной теми. Къ счастію, одна только пуля угодила въ живое мясо, да и та въ моего бѣднаго, хромаго коня; остальныя просвистѣли мимо. Насъ связали, и ничто не могло увѣрить турокъ, чтобъ мы не были русскими лазутчиками. Мысль эта, поселившись разъ въ воспламененномъ воображеніи изувѣрокъ, искала и находила доказательства во всемъ, что они видѣли и слышали: сербы, братья русскимъ, ночью крадутся къ турецкому посту, -- это лазутчики: на дерево ихъ, петлю на шею, и дѣлу конецъ!