-- Россія не чужбина, -- сказала она, но въ то же время покраснѣла и опустила вѣки. Я неожиданно попалъ въ какое-то странное положеніе, а потому остановился и не зналъ, какъ продолжать разговоръ.
"Оставшись одинъ, я сталъ обдумывать настоящія свои отношенія. Сравненіе Станы съ Надей, конечно, оставляло милую хожалку мою въ темной тѣни; но сама по себѣ Стана была очень привлекательна. Я былъ свободенъ; ничто не связывало меня съ Надей; я поступилъ прямо и благородно: письменно отказался отъ всѣхъ надеждъ и притязаній, -- все это такъ; но что, если Надя помнитъ слово, которое мнѣ сказала: "не покидайте же меня", и что тогда, если она помнитъ также отвѣтъ мой, котораго я не помню?
"Стана, кажется, любитъ меня; она еще такъ молода, умна и любознательна, изъ нея можно сдѣлать все; она бы вскорѣ ни въ чемъ не уступила нашимъ образованнымъ дѣвушкамъ; отецъ ея любитъ и меня и Россію; можетъ быть, онъ не захотѣлъ бы разорвать насильственно этотъ союзъ; можетъ быть, даже рѣшился бы переселиться вмѣстѣ съ нами на мою родину, или оставилъ бы меня одинокаго, безроднаго у себя; развѣ мнѣ здѣсь не будетъ также хорошо? Все такъ; но что, если Надя ждетъ меня, если она перенесла за меня тысячу огорченій, и упорно, настойчиво удаляла всѣхъ искателей? Что тогда, если даже упрямая и безразсудная воля отца ея не могла сокрушить этого мягкаго, но вѣрнаго сердца? что, если она помнитъ мой отвѣтъ, котораго я не помню?
"Въ это мгновеніе меня поразило, какъ стрѣлой, воспоминаніе того разсказа, который я слушалъ на бивакахъ подъ Шумлой, наканунѣ или въ самую ночь моего плѣна. Одно Слово это бросило мнѣ всю кровь въ голову. Я вообразилъ себѣ Надю въ такомъ же точно положеніи, какъ невѣсту легкомысленнаго французскаго офицера: обманутою, безумною, и наконецъ на одрѣ смерти... Дыханіе мое замерло; я хотѣлъ быть одинъ, не хотѣлъ никого видѣть; а между тѣмъ, несносная и милая Стана опять уже вертѣлась около меня и тѣмъ настойчивѣе приставала ко мнѣ съ своими вопросами, чѣмъ молчаливѣе и пасмурнѣе я ей казался. Я просилъ ее дать мнѣ покой, оставить меня одного, -- для чего, зачѣмъ? я слабъ, я хочу отдохнуть! "Отдыхай; я никогда не мѣшала тебѣ и теперь не помѣшаю: я буду сидѣть смирно и тихо". Я настоялъ, чтобъ она вышла; но она сѣла у порога. Я легъ молча и отвернулся отъ нея; она вышла потихоньку и подошла къ окну, прямо насупротивъ меня. Это меня тревожило; я однакожь лежалъ смирно и не показывалъ вида, что замѣчаю ее; она пошла по двору и по саду и распѣвала звонкимъ яснымъ голосомъ своимъ сербскія и русскія пѣсни, заставляя меня противъ воли прислушиваться къ нимъ и разгадывать слова и смыслъ.
"Я опять съ живостію вспомнилъ вечеръ на бивакахъ. Въ самомъ дѣлѣ, всѣ три разсказа этого вечера, несмотря на чрезвычайную разнородность свою, были въ какихъ-то весьма близкихъ ко мнѣ отношеніяхъ: я былъ въ плѣну, испыталъ довольно замѣчательныя похожденія и спасся, при содѣйствіи добрыхъ людей, бѣгствомъ -- это было содержаніе перваго разсказа; я былъ раненъ, по обыкновеннымъ понятіямъ, смертельно, а между тѣмъ видимо выздоравливалъ, -- это разсказъ доктора о канонирѣ, у котораго голова была сплюснута лепешкой; и я былъ спасенъ, хотя у меня и не было такого чудеснаго доктора. Наконецъ, нынѣ я попалъ въ такое положеніе, что и третій разсказъ, о покинутой невѣстѣ, какъ будто угрожалъ надо мною исполниться. Это меня испугало, привело въ себя -- и этому разсказу я обязанъ, можетъ быть, своимъ спасеніемъ. Благодарность къ этимъ добрымъ людямъ, привязанность милой Станы и собственное, можетъ быть, только мимолетное сочувствіе съ нею, могли бы заставить меня сдѣлать такой шагъ, за который совѣсть мучила бы меня по гробъ. Болгарская собака спасла мнѣ жизнь, а случайный разсказъ товарища на бивакахъ спасъ мою честь и совѣсть.
"Я воспользовался первымъ случаемъ, чтобъ разсказать Станѣ, что я женихъ и покинулъ на родинѣ своей невѣсту. Она разспрашивала меня обо всѣхъ подробностяхъ по этому дѣлу съ какимъ-то смѣшаннымъ чувствомъ любопытства, участія, радости и грусти. Я убѣдился, что успѣлъ еще во-время отклонить непріятныя послѣдствія нашей тѣсной дружбы, но что и не должно было долѣе откладывать этого объясненія. Стана, конечно, никогда не думала считать меня женихомъ своимъ; но ее, можетъ быть, увлекало чувство безотчетное, которое теперь, къ счастію, встрѣтило на пути "воемъ порожекъ и запнулось. Стана сдѣлалась въ обращеніи со мной болѣе робка и осторожна, часто потупляла черныя очи свои; но также охотно бесѣдовала о благословенной Россіи и, разспрашивая обо всѣхъ подробностяхъ предполагаемой ею счастливой будущности моей, часто трогала меня и въ то же время смѣшила.
"Но я самъ для себя былъ и жалокъ, и смѣшонъ. Безъ тѣни надежды на это будущее -- я долженъ былъ лгать, прикидываться счастливымъ женихомъ, отказываться отъ настоящаго, въ которомъ я тогда точно видѣлъ сбыточность моего семейнаго счастія -- и воротившись на родину, закалить сердце свое окончательно и вынести безропотно ожидающую меня тамъ участь!
"Наконецъ, время искуса моего стало приближаться къ исходу. Я ходилъ уже свободно и считалъ себя здоровымъ; я уже испытывалъ силы свои на охотѣ и въ дальнихъ прогулкахъ. Меня тяготило мое положеніе вдвойнѣ; я все еще былъ нахлѣбникомъ Чудомила, хотя онъ и не показалъ мнѣ ни однимъ словечкомъ, чтобъ я ему наскучилъ, или обременялъ его -- и все еще видѣлъ передъ собою милую Стану, которая, несмотря ни на какія усилія надъ собою, не могла безъ слезъ вспомнить о предстоящей со мною разлукѣ. Войска наши уже снова двинулись за Дунай и частію вступили въ Малую-Валахію, въ сосѣдствѣ съ Сербіею. Узнавъ объ этомъ, я сталъ настойчиво просить своего хозяина отпустить меня, надѣясь достигнуть такъ или иначе до нашихъ войскъ.
-- Доброе задумалъ,-- сказалъ Чудомилъ: -- любо мнѣ, что ты гость мой; но тебѣ пора къ своимъ. Будешь опять бить турковъ-собакъ. Только трудно: дороги опасны, пути ты не знаешь, денегъ у тебя нѣтъ -- турки поймаютъ, такъ голову сымутъ съ плечъ, какъ кочерыжку. Надо дѣло сдѣлать толкомъ; я твой вожакъ; но я соберу нынѣ вечеромъ раду, человѣкъ пять поумнѣе и поопытнѣе, и рѣшимъ, какимъ путемъ идти.
"Вечеромъ, собрались старики на совѣтъ и на прощанье со мною. Чудомилъ угощалъ ихъ, и Стана была нашимъ кравчимъ. Она ходила около насъ и прислуживала, но во все врёмя не сказала ни слова; лицо ея выражало грусть, но и гордость побѣды надъ собой; она была спокойна и величава. Прощаясь со мною вечеромъ, она только сказала мнѣ: "Береги моего отца -- видишь, какъ онъ тебя любитъ: онъ идетъ за тебя на большую опасность".